История

Комедия положений: мой худший Новый год



Комедия положений: мой худший Новый год


Худший в истории моей жизни Новый год произошел на пассажирском теплоходе «Любовь Орлова», куда меня заманили обманом, пообещав прислать замену через два рейса. Я согласилась только потому, что рейс на «Орлихе» длился пять дней. Я едва смогла выдраться оттуда через четыре месяца.

Про т/х «Любовь Орлова» можно говорить часами, но вряд ли я имею на это моральное право: в конце концов, мне ведь удалось оттуда удрать относительно быстро. Вслед за мной в отдел кадров пароходства прилетела портянка, в которой было написано следующее: «УСТРОИЛА ПОЖАРНЫЙ САБАТАЖ НА ВВЕРЕННОМ ОБЪЕКТЕ». Я потом расскажу, что имел в виду автор этого правдивого текста.

Я удачно прикрылась бумажкой с вызовом на сессию. За всю мою последующую биографию у меня никто ни разу не спросил про диплом. Так что это был единственный случай, когда мне действительно пригодился университет.

Дело в том, что еще с момента поступления в находкинскую шаражку, в которой готовили пароходских поваров, официантов и бортпроводников, я твердо решила не иметь дела с пассажирским флотом. В общем-то, при распределении в пароходстве это желание учитывалось, и я нормально попала в сухогрузную группу, украшенную моей любовью — ледоколами. «Орлиха» была горестным недоразумением: перед отходом в рейс там срочно потребовалась замена бортпроводнице, а под рукой инспектора никого не оказалось. Когда он пошел клянчить человека в другой группе, в коридоре как раз болталась вернувшаяся из отпуска я. Надо отметить, я очень сильно плакала, упиралась и царапала стены и пол отдела кадров ногтями, пытаясь хвататься за все подряд, пока меня за ноги волокли на «Любовь Орлову». Ну, почти так все и выглядело; да.

Мне не было намазано медом на пассажирских судах по той простой причине, что всю жизнь я была социофобом. А жизненная необходимость социофоба — это возможность побыть в одиночестве. Экипаж на сухогрузе в среднем состоял из 25–27 человек. Экипаж пассажирского аристократа «Александр Пушкин» — из 450. Экипаж маленькой «Орлихи» — из сотни с лишним. Экипаж ледоколов тоже сильно переваливал за сотню персон, но: на ледоколах у всех членов экипажа было по отдельной (на финских — так еще и очень комфортабельной) каюте. Это важно учитывать. А на пассажире все каюты обслуживающего персонала четырехместные, где верхние спальные места сделаны по типу убирающихся поездных полок, только, может быть, чуть пошире. Четыре человека в одном, не очень большом, помещении — это, как бы сказать помягче, полный ужас и кошмар для персоны, не очень обожающей постоянное пребывание в человеческом обществе.

В нашей каюте обитало четыре девы примерно одинаково щенячьего возраста. На верхнем откидном лежбище слева — я; на нижнем подо мной — дура-Ира, которую я от скуки все время подкалывала, а она от злости и неумения ответить ложилась на спину, сгибала ноги в коленях, ставила ступни на днище моей кровати и принималась ритмично распрямлять ноги, чтобы я хлебнула горя. Поскольку дуре-Ире не хватало ума проверить амплитуду моего колебания, я часто специально ее дразнила, чтобы она меня поукачивала перед сном.

Еще одна дева не представляла собою ничего примечательного, а вот по диагонали от меня, внизу справа, обитала Кошмарова. Это не выдуманная фамилия. Более того: никогда прежде я не встречала человека, которого собственная его фамилия характеризовала бы столь исчерпывающе. Кошмарова — уникум. Более растеряшного, несобранного и разгильдяйского в общем и целом человека, чем Кошмарова, трудно себе представить.

Иногда я видела, как она просыпалась на вахту. «Иногда» — потому что в основном она просыпалась на вахту в то время, когда на вахте была я. Кошмарова меняла меня на вахте в бюро информации, потому что я бдила с 4 до 8 утра, а Наталья — с 8 до полудня. Иногда я приходила ее будить повторно, сильно задерживаясь в каюте: просыпаться Кошмарова не любила. Когда с начала ее вахты шла уже двадцатая минута, а Наташа все еще рассматривала сны, в каюту врывалась старшая бортпроводница. И вот именно в момент ее появления Кошмарова, никак не реагировавшая на мои настойчивые просьбы встать и идти, подрывалась с подушки. Она подрывалась с подушки, садилась на постели и принималась судорожно копаться в ножных складках одеяла. Так она имитировала деятельность проспавшего, но уже проснувшегося человека, но, как только старшая бортпроводница уходила, Наташа тут же ронялась обратно. Про вскакивание и деловитое ковыряние в одеяле она не помнила никогда, так как проделывала все это во сне. На свои вахты в 8 утра Кошмарова всегда выходила к 9-ти.

Больше мне нечего добавить к лирическому образу Кошмаровой в контексте наших с нею взаимоотношений. Кроме разве того обстоятельства, что мы с нею до сих пор дружим.

Ох, чуть не забыла упомянуть еще одну характерную для Кошмаровой черту: будучи весьма мелким по размеру созданием, в юности она обладала счастливой способностью упиваться в древесину от единственного фужера шампанского.

Новый год на т/х «Любовь Орлова» наступил точно так же, как и везде за его пределами: 31 декабря в районе полуночи. Был обычный рейс на Север Приморья. Пьяные пассажиры то и дело вываливались из музыкального салона и брели по направлению к своим каютам. Экипажу сделали красиво в столовой команды. Красиво и вкусно. Я туда не пошла.

Нет, правда: мне нужно было к четырем на вахту, и я осталась в своей каюте. Какое «красиво», какое «вкусно», когда в кои-то веки представилась возможность целых четыре часа провести в одиночестве. Эта возможность была бы для меня отличным новогодним подарком, однако — не сложилось.

Минут за десять до нуля в каюту ворвалась трезвая, блистающая Кошмарова. На шее у нее красовалась елочная гирлянда, а в руках была тарелка праздничной еды, увенчанная двумя канапе с черной икрой. Вручив мне сервелат и бутерброды, Наташка мгновенно умчалась обратно в люди. Читая какой-то худлит на своей верхней полке, я принялась за канапе. Я чувствовала к Кошмаровой огромную благодарность. В том числе и за то, что она быстро свинтила из каюты.

Прошло минут пять: едва успев съесть пару крошечных канапешек, я перевернула страницу худлита и потянулась в праздничную тарелку за колбасой. В этот момент дверь каюты распахнулась, и в нее ввалилась абсолютно пьяная Кошмарова. Запнувшись о комингс, Кошмарова упала на свою кровать и мгновенно уснула.

Вздохнув, я положила колбасу обратно в тарелку, слезла вниз, закрыла распахнутую дверь, сняла с Наташкиного горла новогоднюю фольгу и накрыла небольшое бесчувственное туловище одеялом. Мое одиночество все еще можно было считать почти ничем не нарушенным.

Но только я вернулась к колбасе и книжке, как дверь в каюту снова распахнулась, и на ее пороге возник еще один персонаж. Раздельщик туш (официально — ресторанный повар шестого разряда) Самир, татарин лет тридцати девяти с половиной, краснолицый, как индеец из племени сименола, был он нетрезв тотально и безвозвратно, потому что начал еще утром, а теперь уже давно наступила ночь. Сфокусировав зрение, Самир определил, что сверток на нижней полке — это Кошмарова, вспомнил имя («Наташенька», — сказал Самир) и прямо оттуда, где стоял, прочертил траекторию своего упадания. Глиссада закончилась Натальиным туловищем в одеяле. Сама Кошмарова при этом не проснулась.

То, что Самир был безвреден для девичьей чести, было вроде бы очевидно. Мужчина был пьян настолько, что попросту не догадывался о наличии под собой живого человеческого туловища. Лежа на Кошмаровой, он шарил лапами вокруг себя, безуспешно разыскивая предмет своей новогодней страсти. Присутствия нежелательных свидетелей (меня) Самир не видел тем более. Но был он большим и очень тяжелым. И я слезла вниз — спасать подругу от расплющивания горячим татарином.

Я потянула Самира за воротник рубахи — так, что с нее поотлетали пуговицы. Однако Самир даже не заметил вмешательства в свою личную жизнь. Тогда я ухватилась за ремень его портков, приговаривая что-то вроде «Самир, пошел вон отсюда», и даже добилась кое-какого результата: мне удалось скатить его с Кошмаровой, после чего я села на палубу — отдыхать.

Однако спасенная мною Наташкина жизнь неожиданно все же оказалась перед угрозой бесчестия, так как наш специалист по мясным тушам, свалившись с возлюбленной, тут-то ее и обнаружил. Радость его была велика. «Наташенька! — воскликнул Самир. — Где ты была?!». И приступил к поиску ширинки.

Приступил, но пока еще не нашел. Я воспользовалась замешательством в рядах противника, встала на корячки и, ухватившись за Самира, изо всех сил потянула его на себя («вызываю огонь на себя», да). Упав на пол, мясник с удивлением обнаружил в каюте присутствие третьего-лишнего. А обнаружив, сказал замечательную фразу:

— Эээ, — сказал сорокалетний Самир двадцатилетней мне, — ну ты чего, молодым не был?

Удалить этого доброго человека из нашей каюты мне удалось неимоверными физическими трудами, когда уже миновал третий час ночи. Все это время я разговаривала с ним разговоры, отвлекая от сексуальных намерений по отношению к хрупкой Кошмаровой, спящей богатырским сном. Все это время добрый человек видел во мне какого-то пожилого собеседника одного с собою пола. Молол он безостановочно пьяную белиберду, вплетая татарские слова в мешанину, не подверженную логическим ограничениям в виде сюжета. Молол, молол, пока всю не вымолол: задумавшись на полуслове, Самир замолчал, а затем лег на коврик и уснул. Мне стоило чудовищных усилий выволочь центнерное тулово — перетащив его через высокий довольно комингс — в коридор. Там я уютно устроила мясника на ночлег, закатив под стационарную гладильную доску.

Времени оставалось только собраться на вахту. Я заперла спящую Кошмарову на ключ и отправилась на 8 часов в бюро информации: за себя и за ту девушку. Так для меня начался новый, 1988-й, год; паршиво начался, очень паршиво.

А потом мне окончательно надоело на «Орлихе», но меня в который раз подряд не списали. И я пошла в университет выпрашивать вызов на сессию, которая начиналась лишь через три недели, но кто там будет проверять? — вызов мне почему-то дали без разговоров; видимо, преисполнились сочувствием. Вернувшись на «Орлиху», я показала документ капитану. Капитан в ответ сообщил мне, что гуси сожгли Рим — и велел проваливать. Я быстро собрала вещи и провалила, явившись в отдел кадров за два часа до отхода «Орлихи» в рейс. В кадрах я и встретилась лицом к лицу с портянкой, содержавшей «ПОЖАРНЫЙ САБАТАЖ». Умирающий от хохота инспектор спросил меня, чего такого я натворила на «Орловой».

— Ничего, — ответила я честно, — мне очень сильно нужно было в университет, и я попросила одну бортпроводницу выкинуть мусор с моего объекта. А она забыла. А капитан увидел корзины с бумажками доверху и сказал, что гуси сожгли Рим.

Еще я поинтересовалась, кто писал на меня ябеду.

— Пассажирский помощник, — сказал инспектор.

Я еще, помнится, удивилась — пассажирский производил впечатление образованного человека. Русско-английский словарь читал на вахте все время. Да и не ругались мы с ним никогда, с пассажирским-то.

Мы даже с Кошмаровой не поссорились. Это она не выбросила бумажки из мусорных корзин на моем объекте. Она не собиралась выходить в город, и я попросила ее о небольшой услуге — нормальная практика. Когда над моей башкой разразилась нежданная гроза, я спросила Наталью: какого, собственно говоря, черта.

Она ответила буквально следующее: «Лор, ну не обижайся, ты же знала, что я не люблю работать».

Ну, я и не обиделась. Действительно, знала же.

С Кошмаровой, которая уже давно не падает замертво даже после целой бутылки шампанского, мы и правда дружны по сию пору. Очень удивительно, как оно все бывает. Я даже надеюсь, что Кошмарова простит меня за повторное несанкционированное упоминание ее персоны в публичном доступе. Однажды она уже простила мне свое попадание в мою книжку, наябедничав, правда, нашим общим подругам, что я там все переврала, включая одежду и фамилию. Так что у меня есть возможность исправиться: в этом рассказе я называю Кошмарову — Кошмаровой. И уточняю: в мой худший Новый год Кошмарова была одета в темно-оливкового цвета платье, золотые туфли и золотую же елочную гирлянду. В тон туфлям.

А если надо, то я могу попросить прощения. Так и скажу:

— Прости меня, Кошмарова. Я же простила тебя за то, что 11 января 1988 года ты не выкинула бумажки из мусорных корзин на главной палубе пассажирского теплохода «Любовь Орлова», стоявшего на третьем причале порта «Владивосток» и готовившегося к отходу в рейс — уже без меня.

2007

№ 177 / Белован Лора / 07 марта 2013
Статьи из этого номера:

Поросячья этика

Подробнее

Раскрытие по графику?

Подробнее

Судьба «актрисы»

Подробнее