Культура

«Поразмышляй над этим, пацан!..»

Воспоминания не бессмысленны. Но лучше слушать музыку Дёмы. И читать его стихи

«Поразмышляй над этим, пацан!..»

Выход книги стихов владивостокского переводчика, поэта, рок-музыканта Александра Дёмина, Дёмы, как его звали в рок-тусовке, к сожалению, не стал для города знаковым событием. Заметили и, по большому счету, оценили его лишь те, кто хорошо помнит нечастые концерты и блюз-роковый голос Дёмы, несущийся над восторженной толпой во времена бурлящего десятилетия 1985–1995.

Строчка, вынесенная в заголовок, — рефрен из культовой песни Дёмы, которую до сих пор помнят наизусть поклонники его таланта. Те, кому сегодня уже крепко в районе «полтинника»; те, кто сумел зацепиться (порой за самый край) и, несмотря ни на какие ужимки времени, все-таки реализовать себя. Блестящий переводчик Мураками Дмитрий Коваленин, фронтмен и лидер группы «Мумий Тролль» Илья Лагутенко, один из лучших литературных редакторов современной России Макс Немцов, галерист и собиратель современного искусства Александр Городний (все, как один, как, собственно, и сам Дёма, выпускники гуманитарных факультетов ДВГУ) и многие другие. Этих людей, а также Константина Дмитриенко, придумавшего и реализующего нынче во Владивостоке новый издательский проект, мы и попросили вспомнить и рассказать об Александре Дёмине.

Справка «Новой во Владивостоке». Дискография Александра Дёмина:

«Тактика выжженной земли» — 1987, Владивосток

«Ненависть барабанщика к дирижеру» — 1989, Владивосток

«Капитуляция» — 1989, Владивосток

«Заткнись и танцуй», ч. 1 — 1990, Ленинград. (Дёма + «Зоопарк»)

«В предложенных условиях» — 2007, Владивосток

Константин Дмитриенко: Просто нужно издавать, и всё тут!

Сборник стихов легенды владивостокского рока Александра Дёмина (1962–2002), оформленный художником Михаилом Павиным, вышел в молодом, смелом и ни на что не похожем издательстве. Издательство это, а вернее, издательский проект, называется niding.publ.UnLTd и выпускает тексты самых разных литераторов, имеющих то или иное отношение к Владивостоку. Придумал все это владивостокский поэт и прозаик Константин Дмитриенко. Книжки он выпускает маленькие, но красивые; за год издано ни много ни мало четыре десятка.

— Как составлялась книга Дёмина? Тираж, пусть невеликий, уже разлетелся — будет ли допечатка?

— В нашей книжке максимально полно собраны тексты песен и стихи Александра Дёмина, добавлена «Книга про повадки разных зверей». Подбор, дизайн, макет — Михаил Павин. Тираж — да, небольшой. Будет интерес (настоящий интерес, а не на словах: «Ах, вот бы хорошо») — будет добавление тиража.

— Откуда, кстати, такое название для издательства — специально, чтобы понепроизносимее?

— Да, именно труднопроизносимость была поставлена во главу угла при отборе названия для проекта, занимающегося выпуском читаемой продукции! Что такое НИД и, соответственно, НИДИНГ, — объяснять долго, да и вряд ли при существовании поисковиков нужно. Важнее то, что есть издательский проект и есть издающиеся книжки.

— Ты, Кость, занимаешься, по сути дела, современным самиздатом. Вот и ISBN, смотрю, отсутствует… Не боишься налоговиков, например? Да и вообще в стихах наших земляков немало неполиткорректного — «Центр Э» еще не интересовался?

— Помнишь анекдот про «вам шашечки или ехать»? Вот та же самая история. Вам ISBN нужен или книжка? Если бы то, что выходит у нас, — вот, к примеру, Дёмин, — выходило на солидных «разрешенных» лейблах, разве бы мы этим занимались? Мы бы занимались изданием чего-то другого. А так все эти ISBN — от лукавого. Внимание налоговой? К чему? К тому, что с выпуска этих книжек государство не получает ни копейки на содержание армии, налоговой, полиции и прочей «соли земли»? Ну-ну… Что же касается «центров», «прачечных» и прочих «кондитерских фабрик» — тоже как-то мало интересно, что у них там в их существовании ради самих себя.

— Как решается вопрос с авторскими правами? Скажем, с книгой того же Дёмина…

— А что, с книгой Саши Дёмина в вопросе авторских прав какие-то проблемы? Книга — Саши Дёмина. У автора есть право быть автором. Неполиткорректным, непидорокорректным, ненегрокорректным, нехристомагомедокорректным — это его полное право. В каждом отдельном случае автор предоставляет текст, который считает нужным предоставить, — вот это и есть авторское право. Если автор хочет больше прав — добро пожаловать в шоу-бизнес с его законами и его «пряниками». А НИДИНГ не этим занимается.

— Авторы у вас неравноценные: есть, можно сказать, классики вроде Мамонтова, Белых или опять же Дёмина, а есть новые имена — и часто небесспорные… Есть какая-то концепция? Как принимаешь решение о том, кого издавать?

— Ну, для того чтобы судить о равноценности имен, нужно как минимум наравне с теми, кто, на твой (подчеркиваю: на твой) взгляд, «классик», привести пару «небесспорных» имен. Вот у тебя в коллекции книг НИДИНГа — кто, кроме Александра Белых, Александра Дёмина и Евгения Мамонтова? Алексей Денисов? Василий Зорин? Иван Ющенко? Светлана Чернышова? Юлия Шадрина? Алексей Сидоров? Георгий Надеждинский? Иван Ахмадиев? Сергей Нелюбин? Юлиана Клекнер? Вячеслав Крыжановский? Андрей Вороной, Василий Мрачный, Андрей Холера, Валерия Федоренко, Евгений Еремин, Ярослав Дзизенко, Спартак Голиков, Кира Фрегер, Вера Воинова, Анастасия Левушкина, Макс Клушин? Так зачем же в очередной раз использовать до тошноты навязшее «не читал, но сужу»? Кстати, я практически обрисовал издательскую концепцию. «Издавать надо всё. Читатель разберется. Но прежде чем разобраться — прочитает». А то, честное слово, я вижу больше рассуждений о том, чтобы «не издавать» по разным причинам. То «непидорокорректно», то «нетогоуровня»… Я стараюсь издавать всех. Хотя, конечно, есть такие авторы, которые для меня «более равны».

— Книги НИДИНГа, если не ошибаюсь, презентуются и продаются на поэтических вечерах «Чтиво». Затраты отбиваются? Можно ли приобрести эти книжки в магазинах?

— Магазин «Рубежа» иногда берет… Но в основном — по подписке, по знакомству и так далее. Про коммерческие смыслы — не будем, поскольку как-то это некорректно — в карман заглядывать.

— У меня, если честно, много пессимизма по части книжной индустрии, да еще нестоличной. Но что видим: помимо того же «Рубежа» — признанного «тяжеловеса» — во Владивостоке в последнее время появляются и новые издатели. Делаются попытки возродить советский бренд «Дальиздат», работает издательство Ивана Шепеты, вот появился издатель Дмитриенко… Ты бы как оценил перспективы небольших издательств? На что они способны?

— Я помогаю реализации права каждого человека на свободу мысли и самовыражения. Если этим будут последовательно заниматься «гиганты», мелкие издательства будут не нужны. В противном случае всегда будет несколько маргинальная, но ниша, в которой можно будет что-то делать. Просто нужно издавать, и всё тут. Не рассуждать об уровнях, не меряться силой и славой, а просто издавать.

Александр Городний: Благодать душевная

С Дёмой знаком с 1986 года или 1987-го (не помню точно) — пришел на один из первых его концертов (если это было вообще не первое его публичное выступление) в кинотеатр «Варяг», что на Баляева. Уж очень тогда впечатлил блюзами под гитару с гармошкой и, главное все же, словами из своих песен. Слова эти были исключительно о нашем окружении, о нас, и очень все грамотно и по-рокерски задиристо. Это был 100-процентный классный профессиональный рок-музыкант!

«Грязные блюзы» его я запомнил надолго. Я уже слышал тогда на пленках питерский «Зоопарк» Майка Науменко, как-то проводил параллели в интонациях и понял, что Дёма — это суперкласс на высоком уровне, и возгордился за наших. Потом, вплоть до его ухода из жизни, было много встреч: на «сходках» — местах обмена пластинок в городе, концертах его в Доме молодежи, у Дэйва на квартире (Игорь Давыдов был председателем рок-клуба городского, кстати, Дэйв в те времена устраивал контакты с питерским рок-клубом, с Майком в частности), у художников мог встречать (обычно это у Камалова-Павина в мастерской) и, конечно, в BSB-рок-клубе на Некрасовской множество раз. Кроме того, Саша Дёмин всегда, при любом удобном случае, приводил японцев ко мне в «Артэтаж» (он был профи-переводчиком), и я заметил, что любой его японец всегда был с ним весел и благодушен — было видно, что они уже сдружились загодя под саке и водку, ну и так постоянно… Тогда же, помню, он показывал мне свои рисунки из дорожного альбома для песен, я был восхищен. От Дёмы исходила благодать душевная, особенно это замечаешь, когда он только что ушел от тебя и вновь где-то с ним хочется встретиться. Странно, удивительно или даже мистично как-то произошло — то, что в одном 2002 году ушли из жизни знаковые, переплетенные многим общим наши замечательные Дэйв, Дёма, Андрей Камалов.

А пять лет спустя, в 2007 году, в «Артэтаже» прошла презентация CD-альбома Александра Дёмина «В предложенных условиях», выступало много замечательных музыкантов из Владивостока...

Илья Лагутенко: С Дёмой мы смотрели видик и пили портвейн

Необходимое пояснение от редакции «Новой газеты во Владивостоке»: если вы не видели клип «Мумий Тролля» под названием «Четвертый троллейбус», то посмотрите; если видели — посмотрите еще раз. Гитара, на которой в кадре играет Илья Лагутенко, принадлежала Александру Дёмину. А снимали эту часть клипа в квартире фотографа, художника и музыканта Михаила Павина на Светланской (Ленинской), где Лагутенко и Дёмин бывали еще в те времена, от которых у Павина осталась тоже появившаяся в кадре советская кефирная бутылка.

— Я впервые встретил Сашу на студенческом мероприятии в клубе «Гаудеамус». По-моему, это даже было чествование абитуриентов (то есть в том числе меня), а он тогда учился на пятом курсе. Японистом он был. Старшекурсники представляли номера художественной самодеятельности. Мне почему-то тогда Коваленин (Дмитрий Коваленин, выпускник ДВГУ, прозаик, переводчик Харуки Мураками. — Ред.) больше запомнился. Более юмористические у него куплеты были…

Хотя в ряды рок-клуба я влился парой лет ранее, еще учась в школе, но песен Дёмы тогда не слышал. Да, собственно, и никого не слышал, так как записи были у нас да у «121 этажа» (была такая группа — «Хоп'н'хоп 121 этаж», по сути, они и предложили идею создания Владивостокского рок-клуба, был год 1983-й, по-моему). Но, как только пошел на востфак, стал часто заходить «на огонек» к Дэйву — его дом стоял на пути от моего дома к общагам универа (дом Игоря Давыдова (Дэйва), первого президента Владивостокского рок-клуба, находился в районе верхней площадки фуникулера и был снесен при строительстве Золотого моста. — Ред.). Там, видимо, и познакомился с Дёмой ближе. Смотрели видик и пили портвейн вместе. Дёму я вообще редко помню не подвыпившим. На жизнь он (как и я позже) зарабатывал как переводчик, а все эти переговоры без застолий — никак. Я помню эпохальные выступления Дёмы в Молодежке и ДКМ, когда весь зал внимательно слушал его песни и рукоплескал на каждой строчке. С легкой руки Дэйва он был «наш Майк» (Науменко), он ведь и записываться пробовал с «Зоопарком». Хотя в стране его песен так широко и не узнали. Я думаю, они для широкого слушателя, как и он сам, — чересчур «владивостокские». С юмором, но иногда жестковатые до обид, но при этом романтично-сентиментальные, где до безбашенности — один шаг…

Сергей Нелюбин: Хорошо, что вышла Санина книжка

— Саню Дёмина я в первый раз увидел во Дворце культуры моряков, уже даже и не припомню, в каком это было году, в 87-м или в 88-м. У кого прочнее память на рок-клубовские мероприятия, тот меня поправит.

…Мельком прошел сквозь публику с гитарой за спиной. Потом появился уже на сцене. Вышел, спел несколько песен, подыгрывая своей гитаре на губной гармошке. И взорвал зал. Взорвал и ушел со сцены…

Как-то специально потом и не знакомились. Наверное, где-то пересеклись под водочку, думаю, у Дэйва, где же еще… А может, на каком-нибудь очередном концерте. А может, и в «Шоколаднице» — было такое заведение в цоколе «дома Денби», на углу улицы Адм. Фокина и Океанского проспекта, место сбора владивостокских музыкантов-любителей и прочих представителей местного андеграунда. Честно говоря, Саня как-то не ассоциировался у меня с рок-клубом. Он был такой внегрупповой, человек-одиночка, хотя компании уважал.

Напоминал ли он кого-нибудь в своем творчестве? Нет. Я, честно говоря, и влияния-то какого-то в его песнях не улавливал. Они были для меня как из первоисточника. Только его. Очень жесткие, почти беспощадные — и к действительности, и к их автору. Даже и не песни, и не стихи, а такие — речитативы. Вспомнил две наши последние встречи: на радиостанции VBC, он записывал несколько песен в продакшн-студии. Не буду распространяться, почему запись проходила с трудом, это отдельный веселый рассказ для узкой компании, но все получилось, и этот диск до сих пор у меня. До сих пор у меня и книга Веркора, которую он мне как-то дал почитать да так и оставил, как пояснил, «чтоб никому не париться, подаришь кому-нибудь». И уже где-то за месяц до того, как уйти, он неожиданно приехал ко мне на работу на радио, притащил с собой початую бутылку «Перцовки» и пару каких-то батончиков, конфет в смысле, и мы в курилке на лестничной клетке в двоих и уговорили эту «Перцовку», закусывая батончиками. Говорили о Дэйве, о том, что времена сейчас мутные, что рок никому не нужен.

А еще я вспомнил, что многие называли его Дёмой, а я нет. Саня, как-то он для меня и есть Саня, мы, как уже понятно, и друзьями-то большими не были, так, приятели хорошие... Это хорошо, что Санина книжка вышла, это очень хорошее дело.

Макс Немцов: Лучше музыку слушать

— Воспоминания как-то бессмысленны, лучше вспомнить истории. Истории у нас всегда были любимым жанром. Вернувшись из тура по побережью Охотского моря (какого-то японца сопровождал, не гастролировал), Дёма рассказывал эту эпопею часа два, единственный в тот момент слушатель (я) валялся от хохота — там были дзэн-медитации на бескрайних галечных пляжах, форсирования рек на пьяных «камазах» и открытие, что Хабаровск, оказывается, вполне себе неплохой город. А в конце Дёма серьезно попросил: «Только ты пока не рассказывай никому — история еще не прошла литературную обработку». Вот я честно ее и не рассказывал, даже не записал ничего, думал, Дёма сам все сделает. А несколько вспомнил, хотя их великое множество.

Дёма говорил: «Со мной в этом городе ничего плохого случиться не может». И всегда носил с собой ножку от табуретки в сумке — крепкую такую, круглую. По функционалу — вполне дубинка, но менты не подкопаются: а чего, скажет им Дёма в 3 часа ночи, если что, вот мебель на кухне чинить иду.

…Дёмин сын Лёха — вот он вполне пристойный пример отцовского воспитания. Вчера, что ли, звонит Дёма в истерике: «Лёха сказал, что Дёмин текст «Да, капитан, мы съедим эту рыбу» — ни фига не панковский» (а Дёма был уверен, что панковский; почему — мне непонятно). И Дёма мне орет: «Ну скажи ты ему — тебя он послушается! Лёха, иди вон авторитета послушай, если не слушаешь отца». Я у Лёхи спрашиваю: «В чем проблема?» А он мне начинает… дискурс: «Видите ли, — говорит, — я исходил из того, что...» Я ему в ответ прочел лекцию про панк на 10 минут: как идеологию, которой не существует по тому и по этому, и как эстетику, которой не существует, потому что был немецкий экспрессионизм 20-х годов. А попутно объяснил разницу между «Секс Пистолз» и группой «Король и шут». Т. е. с одной из сторон панком может быть что угодно. А Дёме посочувствовал — скоро, говорю, тебя такой деконструкции юноша подвергнет, после которой ты уже не оправишься.

…Рассказал историю опять про сына Лёху (ему 14). Я, говорит, им недоволен: ну что такое, писать он, конечно, перестал, так и норовит «Плейбой» где-нибудь урвать... Я говорю: ты меня раздражаешь, меня вообще подростки 14 лет раздражают, так что скройся с глаз. Читает Дина Кунца и слушает какой-то «Лимп Бизкит». Ну ладно, говорит Дёма, еще «Оффспринг», это еще куда ни шло... Но, говорит, удивил меня. Подходит с таким наездом: мол, чего это ты, папа, говорил мне, что Чернышевский — плохой писатель? Я вот сейчас «Русский человек на рандеву» читаю — так там очень хорошие мысли у него есть. Дёма говорит: ну вот, дожили — не зря, наверное, должно же из смеси Дина Кунца и Чернышевского что-то получиться...

…Тут во всем виноват Дэйв. Дэйв — это полностью опустившаяся личность, которая когда-то была отцом-основателем Владивостокского рок-клуба и первым папой «Мумий Тролля». Потом он торговал кассетами на рынке и его кормили бомжи за то, что он известная личность: у него брали интервью местные молодежные газеты. Так вот Дэйв очень любил знакомиться с людьми и рассказывать им, что он отец-основатель и первый папа. И познакомился он с каким-то ментом и привел его к себе в гости, и потом никто ничего не знает, но в результате через несколько дней мент потерял пистолет. А тут Замилов приезжает — по другим делам и вообще в другую часть города. И идет выпивать к бывшей жене своего однокурсника, который потом стал директором струнного квартета. И туда подтягивается Дёма, подтягивается Лорис, у которой Дэйв живет. И сам Дэйв, и кто-то еще. И они начинают кочевать по квартирам. И отряд ОМОНа кочует за ними, и на одной квартире всех вяжут — пистик-то надо найти. И Замилова, который на три дня приехал на родину поглядеть, полночи, вернее пол-утра уже, держат прикованным наручниками к милицейскому автобусу. Дёма сказал: в общем было весело — почти так же, как во времена рок-клуба.

А вот история от Кири-старшего.

По случаю 8 Марта поставил Дёму. «Ни одного хорошего сна». Потом поучился играть на губной гармошке сына Лёхи. Потом рассказывал сыну Сереге про Дёму. В том числе и эту историю.

Было время, когда Дёма не умел играть на губной гармошке. Научился, попав на год во фрахт. Там на пароходе в ансамбле был стареющий гармонист из Манфреда, большой афроамериканец. Времени у них было много, один с удовольствием учил, другой с интересом учился. К концу фрахта Дёма освоил предмет. Может быть, это и сгубило его карьеру моряка загранплавания. Он стал играть на гитаре и гармошке так хорошо, что одна из пассажирок предложила ему весь спектр своих услуг, чтобы он ей попел. Дёма спектром воспользовался выборочно, идеологически правильный алкоголь одобрил в полном объеме, порочные идеи отверг. Дела у них пошли хорошо, песен у Дёмы было много, дама регулярно подносила снаряды...

Искать начали на второй день. Объявляли по громкой связи, матросов ставили на мостик смотреть в темные воды, кричали, дважды по ошибке бросали за борт спасательные круги. Пошли по каютам, нашли почти всю приготовленную для тайного ввоза порнографическую продукцию и прочую контрабанду. Даже в тех тамбучинах, где прятал ее капитан, которому попеняли. Дёма вышел сам на третий день. Известно, что больше трех дней он не пел. Тогда.

Было комсомольское собрание и закрытые встречи у помполита. Выгнали Дёму ото всюду, где он числился. Последней сдалась Верка-библиотекарша, пряча глаза, она попросила сдать карточку, делая при этом знаки, которые говорили о том, что она пошла на это под нажимом и давлением.

Потом было завершение фрахта и концерт силами экипажа. Делегация болельщиков пришла к помпе и попросила разрешить Дёме спеть, все-таки он был популярный человек. Помпа дал слабину и повелся. И Дёма спел комсоставу, экипажу и вообще всем вот «Песню пожарного матроса».

Я же говорю — бессмысленны воспоминания. Лучше музыку послушать.

Владимир Ощенко: «Провалившись по курсу пропаганды»

С Дёмой мы знакомились трижды. В разных качествах. И каждый раз «провалившись по курсу пропаганды» (Боб Дилан).

1. Студент и лаборант

Сначала (после 1981-го, но еще до 1985-го) в сумрачных коридорах востфака ДВГУ на Уборевича, где он был студентом-японистом, а я недавним выпускником филфака и самым младшим из старших лаборантов секретной «конторы» с 4-го этажа. Там за дверью с редкостным по тем временам электронным кодовым замком днем и ночью слушали азиатские «вражеские голоса» со страноведческими целями. Ночными лаборантами в этом «исследовательском» учреждении на полуставках работали студенты (но не студентки), в их обязанности входило мыть полы, а часа в 3-4 ночи настраивать коротковолновые армейские Р-250 на Пекин, Сайпан или Токио и записывать «курсы пропаганды». На эту работу не устраивались, на нее приглашали, и Дёма в «кураторских» списках явно не значился. Но вот «на картошку» отправляли, не сверяя допусков. Туда от востфака ездили молодые аспиранты, лаборанты да средние курсы (младшие с 1 сентября по-школярски зубрили ключи иероглифических азбук, а старшие служили на самых длинных для всего университета сборах военных переводчиков). Поэтому был костер, гитара, странный репертуар из «Битлз», Высоцкого, Дилана, Баэз, Окуджавы и Тамэики-но дэру ё на (до того я был уверен, что эта мелодия должна петься «У моря, у синего моря»). Бывал у костра и Дёма, что-то пел, исключительно на английском, но редко, душой посиделок лаборанток и ассистентов кафедр он точно не был.

2. Рокер и радиоведущий

Второй «провал по курсу пропаганды» случился во времена легализации Владивостокского рок-клуба. Я уже расстался с иллюзиями о научной карьере и был ведущим программы «Молодежный фарватер» на радиостанции «Тихий океан». Радиостанция была очень за перестройку, записывала интервью с гонимым тогда Ельциным, билась за полный хозрасчет для рыбаков и моряков, поэтому и «Фарватер» не мог не заметить рок-клуба, концерты которого добрались и до сцены Дворца культуры моряков. Сейчас это называют «информационным поводом», а тогда это была возможность поставить новые голоса и новое звучание в эфир от Камчатки до Новой Зеландии. Но эту возможность приходилось все равно протаскивать и через вполне официальный кабинет цензора Приморского телерадиокомитета, и через главного редактора. И если абстракции юного Лагутенко или «Туманного стона» хоть и с гримасой зубной боли, но принимались, то Дёма в эфир «широковещательной длинноволновой и коротковолновой радиостанции для Дальнего Востока и секторов Восточной Арктики и южного Тихого океана» не влезал никак. Какие-то ерничающие по поводу самого же рок-клуба коротенькие интервью с ним в эфир выходили, у Дёмы был еще замечательный для «Тихого океана» биографический факт в виде языковой практики на пассажирских судах ДВМП, ходивших в Японию. А вот песню удалось пропихнуть лишь одну, и ту не целиком, запись была замаскирована под репортажную прямо с концерта: «Над Владивостоком тайфун…» Первые две строфы. В расшифровке программы, что сдавалась цензору, приводился текст слышимый, а не акцентируемый самим Дёмой:

«Над ВладивосТоргом ветра вой...

Гул шагов в переулках разносится глухо

И табун ведут за собой

Вожаки с исключительным нюхом».

Строфы про вожаков в эфире не было. Она была третьей.

3. Переводчик и газетчик

Дёма все прекрасно понимал про эти «провалы по курсу пропаганды», потому что дорожки наши ложились рядом: мой радиоперехват, его фарцовка, мой реальный прямой эфир, хоть и со штампом цензора, его блюзы в зале с тысячью фанатов, хоть и утвержденные комитетом комсомола ДВМП.

Уже где-то на исходе 90-х, когда рок-клуб исчез и разъехался, мы столкнулись с Дёмой у «Версаля». Он уже не играл блюзов на концертах, зарабатывал переводами с японского и английского, я трудился на газетной стезе. Мы под пиво прямо на улице вспомнили старый-добрый востфак, исчезнувшего Мишу Золотова из ДКМа, эмигрировавших общих знакомых, я рассказал ему о своей тогдашней завиральной идее: в полукруглой нише «Версаля» поставить скульптуру Штирлица, поскольку литературный герой Семенова начинал свой путь в рейхсканцелярию именно отсюда. Дёма аж вспыхнул, как лампочка: «Вот, слушай, это точно для тебя!» И начал декламировать:

Дорогая, похоже, мы на грани провала.

Наша рация сдохла. За мною хвосты.

Тех, кому можно верить, осталось так мало —

Говоря откровенно, одна только ты.

Дорогая, связные — в перманентном запое.

Все почтовые голуби сдохли давно.

Дорогая, похоже, нас осталось лишь двое,

А вступать в контакт нам запрещено.

Он дочитал весь текст до конца. Я спросил: а петь это будешь? Он сказал: вряд ли, слова складываются, а музыка — уже нет.

Михаил Павин: Время квитанций на оплату

— Подошел сегодня к почтовому ящику, а там — квитанции на оплату. Свет, тепло, интернет. Я их оплачу, это очевидно. Но при чем здесь Дёма?

Я уже слышу, как щелкает кнут,

Ускоряя мою акклиматизацию…

В моей мастерской с 1987 года живет пожелтевшая картонная табличка с надписью «Мне холодно». С этой песни у меня начался Дёма. Он много пел и до нее, но именно на ней меня вывернуло наизнанку, и, похоже, необратимо. «Я мог бы лежать невзорвавшейся бомбой, / Греясь со всеми под общей шубой»... / Так и живу — мясом наружу. / И мне по-прежнему холодно, ибо климат в стране не меняется».

Вчера посмотрел документальный фильм про Егора Летова. Знакомые лица, знакомые места — мы там с Дёмой фестивалили. Серые сибирские пейзажи, запах носков, перегара, древесно-стружечная реальность... И на этом фоне — безумный драйв, игра смыслов, торжество парадоксов.

Теперь я знаю — это было счастье. В мокрых ботинках, холодной куртейке, с сухостью в горле, оно было прекрасно.

Теперь я знаю, почему нет Дёмы, нет Янки, нет Егора.

Потому что пришло время квитанций на оплату.

№ 271 / Василий АВЧЕНКО, Андрей ОСТРОВСКИЙ / 22 января 2015
Статьи из этого номера:

«Поразмышляй над этим, пацан!..»

Подробнее

​Картины вместо чиновников

Подробнее

​Не пилите, Шура

Подробнее