Культура

​Глубокое погружение

«Зона затопления» Романа Сенчина: потоп, который не после нас

​Глубокое погружение

«Зона затопления» Романа Сенчина, уже вошедшая в короткие списки «Большой книги», «Ясной поляны» и «Русского букера» и длинный список «Национального бестселлера», написана не о Москве и не об офисных людях. Вообще не о том, что считается актуальным у читателей фэйсбука или зрителей телевизора. ФБ и ТВ часто противопоставляют — тут, мол, свобода, а там несвобода; после прочтения «Зоны…» понимаешь: и первый, и второй говорят не о том. Сенчин предлагает сменить ложную повестку другой — настоящей.

Его роман — о людях, жилье которых попало под затопление из-за строительства Богучанской ГЭС. В романе несколько сюжетных линий, несколько человеческих судеб, которые то расходятся, то сближаются; разных, но тесно сплетенных Ангарой. Злободневная в хорошем смысле слова книга написана в лучших традициях русской прозы. Художественная, но и документальная — примерно в том смысле, в каком документальным было распутинское «Прощание с Матёрой», на сравнение с которым «Зона…» обречена.

Сенчин — продолжатель той литературы, которую делали Шукшин, Распутин, Астафьев… Вообще у него выделяются две линии: столично-автобиографическая (или условно автобиографическая, с персонажем по имени Роман Сенчин) и сибирско-деревенская. «Зона затопления» относится ко второй, наследуя сенчинским «Елтышевым», которые сегодня уже, кажется, можно назвать классикой.

После «Зоны затопления» язык не повернется назвать Сенчина москвичом: тут все — изнутри, с тем настоящим пониманием, которое человеку со стороны просто не дается. Надо сказать, что родился Сенчин в Туве, жил и там, и в Красноярском крае, да и сейчас в Сибири бывает регулярно. Написана книга с несомненным знанием и темы, и деталей быта — не просто деревенского, но именно сибирского или даже красноярского, потому что Сибирь — большая и разная. В конце даже приведен словарик местных слов и выражений, уходящих под воду вместе с сибирскими деревнями.

Матёра нашего времени

Сенчина называют автором мрачным, депрессивным. Тема — как специально для него: строится ГЭС, деревни попадают под затопление, людей переселяют.

Чуть-чуть ликбеза: Богучанская ГЭС построена на Ангаре у Кодинска Кежемского района и входит в Ангарский каскад электростанций (выше по течению стоят Иркутская, Братская, Усть-Илимская ГЭС). Богучанская в этом ряду — нижняя. Хочется сказать – последняя, но уже проектируются Нижнебогучанская, Мотыгинская, Стрелковская… — ГЭС растут, как головы у гидры.

Затевали Богучан еще в 70-е, когда Распутин писал свое «Прощание с Матёрой», в узком смысле слова имея в виду Братскую ГЭС, достроенную в 1967 году. Закончили БоГЭС (запустили последний, девятый блок) вот только что — в 2014-м, когда успело смениться не только писательское поколение, но и страна. Переселять людей из зоны затопления начали в 80-х, потом все затормозилось, некоторые даже вернулись обратно, но в конце «нулевых» проект разморозили. Переселение возобновилось, затронув около двух тысяч семей (более 5000 человек). Вот об этом переселении Сенчин и пишет — иногда конкретизируя, иногда уходя от топонимической точности, но оставляя географию узнаваемой: «глубинка» (это слово приобретает второй, зловещий смысл) Красноярского края, река Ангара, Богучанская ГЭС, размороженная Чубайсом с Дерипаской, которые прямо не называются, но в тексте фигурируют. Кодинск превращен в созвучный Колпинск, Кежма — в Кутай.

От параллелей с Распутиным тут, конечно, не деться. Сам Сенчин говорил, что спрашивал Распутина о том, стоит ли сейчас браться за эту тему, раз уж сама действительность снова нас к тому подталкивает. Тот благословил: надо не просто писать, а бить в набат. И вскоре ушёл, словно передав Сенчину эстафету. Поэтому не случайно, что «Зона затопления» посвящена Распутину, и, более того, он даже появляется в книге.

Но это не ремейк «Прощания с Матёрой». Никакого постмодернизма: Сенчин имеет дело с нецифровой — «аналоговой» реальностью, которая находится не внутри автора и не в других книгах, а снаружи нас. Да и сколько существует книг со схожими сюжетами, на одну тему, будь то война или любовь? Так ли уж много вообще тем? Да, здесь та же Ангара, но другая ГЭС, к тому же — другая историческая эпоха. И вообще сибирский ландшафт способен вместить десятки и сотни романов. Просто у нас нечасто пишут о такой вот настоящей и негородской жизни, из-за чего и просится на язык неуместное в данном случае слово «ремейк».

«Зону…» уже назвали «Левиафаном» в прозе: один из подсюжетов романа — человек, защищающий свою лесопилку от беспределящих властей. Но насколько Сенчин сильнее Звягинцева и в знании реалий российской жизни, и в их изображении! Он, как сталкер, погружается в эту зону затопления — и глубина погружения отнюдь не перископная. Если «Левиафан» довольно условен, то «Зона…» конкретна до предела. Акцент здесь — не на красивой картинке, а на сути происходящего. Настоящий живой Левиафан — он в тексте Сенчина, а не в кадрах Звягинцева с мертвым китом.

Не только литература

Это действительно большая русская книга. Высокую планку, заданную Распутиным, Сенчин не уронил — как минимум.

Распутин писал, разумеется, далеко не только о Братской ГЭС. О городах, о конце прежней жизни, о жизни новой, в которой мы что-то приобрели, а что-то и потеряли… Как «Матёра» была не только о Братской ГЭС, так и «Зона» не только о Богучанской. Деревня и город; утрата исторической памяти; отношения власти и населения, вечная тема «маленького человека» — вот некоторые из линий романа. Вода, кладбище, смерть — сквозной образный ряд. Наступает новый великий потоп — в масштабах, казалось бы, районных, но на самом деле куда более широких.

Иногда Сенчин прямо цитирует газеты, упоминает энергетические и офшорные компании; проведена большая не только литературная, но и журналистская работа. Однако неизбежная в силу самой темы публицистичность этой книги надежно растворена в художественности, кажется, мы вообще напрасно противопоставляем публицистику и художественную литературу, пытаясь искусственно разделить то, что вполне может жить в едином тексте.

Советская власть одной рукой давала Распутину госпремию, как раз после выхода «Матёры» (повесть опубликована в 1976 году, уже в 1981-м ее экранизировал Элем Климов), а другой — продолжала строить ГЭС, подходя к вопросу диалектически широко. Сейчас такого внимания государства к литературе ждать не приходится. Хотя вот и Путин, словно по инерции, тоже награждал Распутина — и тоже, как видим, давал добро на достройку Богучанской ГЭС…

Литература и раньше не могла остановить подобные стройки, сейчас — тем более.

Но такие книги все равно должны быть. Фиксировать то, что с нами происходит, ставить вопросы. Если их не станет, значит, в нас отмерло что-то важное, какой-то незаметный, но очень ответственный орган, отвечающий не за пищеварение (ему-то что будет), а за другие, более тонкие и серьезные вещи. Эти книги должны быть не только написаны, но и прочитаны. Иначе Матёра утонет дважды, а мы вместе с ушедшими на дно деревнями потеряем и себя.

В «Зоне затопления» слышна преемственность отношению не только к Распутину и даже не только к «деревенской прозе». Очень хотелось бы говорить о возвращении большой сибирской (шире, зауральской) книги. Такие в последние годы появляются: «Язычник» Александра Кузнецова-Тулянина о кунаширцах, «Тойота-Креста» сибиряка Михаила Тарковского, «Воля вольная» Виктора Ремизова о дальневосточных рыбаках и охотниках… — большие, умные, глубокие книги на сибирском и дальневосточном материале. Их можно возвести и к Шишкову с Маминым-Сибиряком, и к великим сибирякам уже почти наших дней — Шукшину, Астафьеву, Распутину, Вампилову… Этакая сибирская дивизия, спасающая страну. Продолжающая литературное освоение территории, до сих пор по-настоящему не открытой нами даже самим себе.

№ 309 / Василий АВЧЕНКО / 15 октября 2015
Статьи из этого номера:

​«Прогресс» почти не виден

Подробнее

​Большой портовый сбор

Подробнее

​Ставки сделаны

Подробнее