Место событий

​Нина Аловерт: Мы все как-то растерялись…

Фотолетописец третьей волны русской эмиграции вновь встретилась с Владивостоком

​Нина Аловерт: Мы все как-то растерялись…

Нина Аловерт (с альбомом в руках) во Владивостоке с друзьями и коллегами


Все началось в 2015 году, когда во владивостокской галерее «Арка» прошла выставка фотографий Нины Аловерт — уроженки Ленинграда, театрального критика, мастера балетного фото, с 1977 года живущей в США. Она запечатлела большинство видных фигур эмиграции третьей волны: Барышников, Вайль, Генис, Бродский, Аксенов, Неизвестный, Лимонов, Бахчанян… — и конечно же Довлатов, с которым Аловерт работала в газете «Новый американец». На той выставке и родилась идея издания авторского фотоальбома Нины Аловерт, посвященного Сергею Довлатову. Причем издания именно во Владивостоке, где в начале ХХ века жили дед и отец писателя — Исаак и Донат Мечики (сам Сергей Довлатов не бывал во Владивостоке, но писал о нем в «Наших»).

Альбом «Сергей Довлатов в фотографиях и воспоминаниях Нины Аловерт» — плод совместной работы людей с разных континентов (кроме самого автора это генконсул США во Владивостоке Эрик Холм-Олсен и консул по культуре Эрик Пагнер, директор владивостокской типографии «ПСП» Сергей Лукьянов, дизайнер Марина Божко, журналисты «Новой во Владивостоке» Андрей Островский и Василий Авченко, петербургский писатель Андрей Арьев) — вышел в свет в 2016 году, к 75-летию со дня рождения писателя.

А теперь уже в Приморском музее имени Арсеньева открылась экспозиция «Соединяя берега. Культурная миссия русской эмиграции третьей волны», где представлены фотографии Аловерт, а также русская зарубежная пресса. На открытие выставки Нина Николаевна вновь приехала во Владивосток и, пользуясь случаем, провела в магазине «Владкнига» презентацию того самого фотоальбома, посвященного Довлатову и его близким. Все желающие смогли получить автограф Нины Аловерт и задать ей вопросы. Некоторые из ее ответов — ниже.

О фотографиях Довлатова

— Он относился к тем людям, которые не фотографируются, а потом спрашивают: «А где моя фотография?». Я много снимала Довлатова, но, знаете, в редакции на меня никто не обращал внимания: они себе обсуждают что-то, я себе снимаю. У меня есть фотография, где он сидит на полу, это в 1981 году редакция «Нового американца» переезжала из одного офиса в другой. Все мужчины очень устали, потому что они таскали печатный станок, что там еще было… В кабинете Довлатова еще не было вообще ничего — ни стула, ни стола, он сел прямо на пол. Мне очень понравилось, я сняла. Конечно, он немного позировал. То есть он сел не для этого, но дальше он понимал, что я снимаю.

Довлатов и языки

— Он очень тонко чувствовал слово. Он и его мама были очень чувствительны к словам, никаких «морковочка» они не говорили, мама была бы просто в шоке… Он даже не признавал редактуры, считая, что уже довел свой текст до того момента, когда дальше ничего трогать нельзя.

Английский он знал не очень хорошо, но знал. Есть запись, где он произносит целую речь на английском языке. Говорил, как все, с акцентом, это неизбежно. Первое поколение эмигрантов всегда говорит с акцентом.

О детях Довлатова

— У его сына Николаса сейчас занятная такая работа — он консультант главного повара в одном из нью-йоркских ресторанов. Очень красивый мальчик — высокий, не ниже Довлатова, если не выше, стройный, длинноногий. И Катя очень красивая, у нее во внешности армянская кровь больше всего сказалась. Она перевела «Заповедник» для английского издательства, причем получила этот перевод по конкурсу, где не было объявлено, кто она. Подала заявку, ее выбрали, и она перевела «Заповедник» на английский. Я, к сожалению, не так хорошо знаю английский, чтобы сказать, насколько это хорошо, но отзывы в американской прессе положительные.

О злопамятности

— Моргулис говорит неправду (вопрос касался интервью Михаила Моргулиса — эмигранта, литератора, пастора, фигурирующего у Довлатова как «загадочный религиозный деятель Лемкус»; Моргулис заявил: «Довлатов… был злой человек, злопамятный… Остановившись возле Бродского, Довлатов принялся с выражением читать его же стихотворение, а когда мы вышли на кухню, тут же заявил: «Терпеть не могу его стихи, такие занудные». — Ред.). Что касается Бродского — я была на этом дне рождения, о котором говорит Моргулис. Ничего подобного быть не могло. Довлатов обожал Бродского, знал его наизусть целыми кусками. Бродский помог Довлатову, рекомендовал его в журнал «Нью-Йоркер». Чтобы Довлатов за спиной о Бродском говорил плохо — разорвите на куски, быть такого не может! Довлатов посмеивался над Моргулисом, это правда. У него были язвительные литературные зарисовки по поводу Моргулиса, и тот этого не простил. Довлатов мог быть язвительным, мог посмеяться, но не был ни злобным, ни мстительным.

О режиссере Донате Мечике

— Его, в отличие от Сергея, я знала еще по Ленинграду, была у него на спектакле. В США он приехал чуть позже нас, и Сережа меня даже просил, чтобы я немножко больше с ним общалась, помогала ему. Как и все, он сначала был немножко растерян, все рассказывал про свое прошлое, а потом освоился. У него был творческий вечер, на котором я сняла его последний портрет, он издал в США свои воспоминания, прижился и чувствовал себя вполне нормально. Сын был рядом, через несколько улиц…

О спектакле Вадима Данцигера «Заповедные дали», поставленном по повести Довлатова «Заповедник» в Приморском театре имени Горького

— В этом спектакле очень удачно введен Пушкин, которого нет в «Заповеднике». Он очень тактично подан в отличие от спектакля в театре Ленсовета, где тоже выведен Пушкин, но я категорически не принимаю того, как это сделано. А здесь Пушкин подан очень деликатно, он с таким юмором надзирает за всем происходящим…

О Барышникове

— Барышников помогал соотечественникам и очень не любил, чтобы об этом знали. Мне он помогал деньгами, когда я приехала в Нью-Йорк, его знакомые помогли мне с поиском квартиры. Он мне с самого начала разрешил снимать на генеральной репетиции… Помогал балеринам, танцовщикам, но всегда очень скрытно. Он никаким образом этого не афиширует, вообще об этом не говорит.

О Неизвестном

— Эрнст — фигура особенная, из русских чудаков. Я с ним в какой-то период очень дружила. Он был очень категоричен в своих высказываниях, но они были очень интересны. Это был умнейший человек оригинальных взглядов, с ним было интересно проводить время. А вся его гигантомания была просто отражением его внутреннего мира, собственного космического восприятия жизни.

О разрыве творческого тандема Вайля и Гениса

— К сожалению, они дружбу не сохранили. Истинной причины я не знаю и думаю, что ее никто не знает. Это было их чисто интимное дело. Они были очень дружны с ранней молодости, еще с Риги, стали соавторами, но в какой-то момент что-то произошло. Я никогда не спрашивала ни того, ни другого, потому что это дело очень тонкое. Если человек не хочет про это говорить, а они никому об этом не говорили, значит, не надо и трогать.

Об эмиграции

— Причина моего отъезда очень тривиальная — я не любила советскую власть. Когда появилась возможность уехать, я ею воспользовалась. Вышла замуж фиктивно за своего друга-еврея и уехала с мамой и двумя детьми. Таких браков тогда было много. В Вене мы сообщили, что брак — фиктивный. Шли по статусу беженцев, о нас Америка очень заботилась, нам некоторое время давали деньги, помогали найти квартиру, работу… Самым тяжелым было то, что я бросала друзей. Первая эмиграция считала, что советская власть падет и они вернутся. Мы были уверены: уезжаем навсегда, никогда больше не увидимся, это был трагический момент.

Поначалу мы, вся эта третья волна, часто встречались, были выставки, литературные чтения, а потом все понемногу распределились по компаниям, по интересам… Мы все как-то растерялись.

№ 389 / Василий МАКАРОВ / 11 мая 2017
Статьи из этого номера:

​Забытая традиция

Подробнее

​Нина Аловерт: Мы все как-то растерялись…

Подробнее

​Дни ожидания хороших книг

Подробнее