Личность

​«Прощай, прощай, прости, Владивосток…»

80 лет назад погиб поэт Павел Васильев, в юности немало поколесивший по Сибири и Дальнему Востоку

​«Прощай, прощай, прости, Владивосток…»

Фото из следственного дела поэта


Его называли «сибирским поэтом», «русским азиатом»… Впервые его стихи напечатали во Владивостоке, здесь же прошло его первое публичное выступление. Со дня гибели поэта Павла Васильева, расстрелянного в июле 1937-го и реабилитированного в 1956-м, прошло 80 лет.

«Молодой владивостокский поэт»

Уроженец восточного Казахстана, Павел Васильев в 1926 году, окончив школу, отправился во Владивосток. Писали, что здесь он будто бы поступил на японское отделение восточного факультета, где проучился несколько месяцев… — но это уже «васильевская мифология», к которой приложил руку сам поэт.

Во Владивостоке он действительно поступал, но не на восточный, а на агрономический факультет, и именно поступал, но не поступил. По исследованию Станислава Черных и Геннадия Тюрина, в госархиве Приморского края хранится протокол заседания приемной комиссии за 1926 год. В графе рассмотрения заявлений, поданных на агрономический факультет, значится Васильев П. Н., рядом указано: «Допустить к испытаниям», но данных о зачислении Васильева нет, в списках студентов 1926–27 гг. он отсутствует.

Во Владивосток павлодарец Васильев ехал поездом с семипалатинцами Константином Вахниным, Виктором Смирновым и Александром Руденко. Вот каким Вахнин запомнил Владивосток 1926 года: «Вдоль берега бухты протянулись собственно две улицы, законченно оформленные, — Набережная и Светланская. Вне этих улиц строения громоздились на горе, чем выше, тем они были меньше. Вершили гору крошечные китайские фанзы. Владивосток жил жизнью портового города. В бухте стояли иностранные суда». Васильев, по его словам, не пошел сдавать вступительные экзамены, но как абитуриент жил в студенческом общежитии в Гнилом Углу. Подрабатывал с приятелями грузчиком в порту, устанавливал контакты с местными литераторами. Среди новых знакомцев были братья Мечики — Михаил и Донат (дядя и отец Сергея Довлатова). В мемуарах «Выбитые из колеи» Донат Мечик вспоминал, что Васильев приходил к нему в гости в Маркеловский (ныне Краснознамённый) переулок. Сам Павел снимал комнатку «где-то за садом Невельского, в стороне от центра». С ним, пишет Мечик, приходилось быть настороже: «Его простота, открытость натуры, смелое прямодушие нередко перерастали в бесцеремонность». Тогда, утверждает мемуарист, Васильев совершенно не пил.

Во Владивостоке Васильев знакомится с мэтрами — поэтами есенинского круга Рюриком Ивневым и Львом Повицким. Ивнев устроил Павлу выступление с чтением стихов в актовом зале Государственного Дальневосточного университета. 6 ноября 1926 года состоялся дебют в печати: владивостокская газета «Красный молодняк» опубликовала стихотворение Васильева «Октябрь». Позже — еще два: «Владивосток», «Из окна вагона».

Много позже, в 1965 году, Рюрик Ивнев напишет:

…Я помню осеннего Владивостока

пропахший неистовым морем вокзал

и Павла Васильева с болью жестокой

в еще не закрытых навеки глазах…

В декабре 1926 года Павел Васильев вместе с Андреем Жучковым отправились из Владивостока в Хабаровск. Оттуда — в Новосибирск. В печати их называли «молодыми владивостокскими поэтами».

…Мемориальная доска на старом университетском «здании со львами» сообщает, что Васильев в 1926 году учился здесь, на Пушкинской, 10. Это, как мы понимаем, не совсем так. Но прекрасно, что доска появилась — единственное напоминание о появлениях замечательного поэта во Владивостоке. Не так уж много у нас «гениев места», да и памяти о них — тоже…

«Хан-Шинь-Вей» — Хакодате

В июле 1927 года Васильев ненадолго попал в Москву, в 1928 году снова оказался в Новосибирске. Отсюда он вместе со своим другом Николаем Титовым отправился на восток — в командировку от газеты «Советская Сибирь». Ехали Транссибом, печатали стихи в газетах под псевдонимами «Павел Китаев» и «Николай Ханов». В Благовещенске завербовались на прииск «Майский» Нижне-Селемджинского района Амурского округа и какое-то время провели среди старателей. В 1930 и 1931 гг. Павел Васильев выпустит очерковые книги «В золотой разведке» и «Люди в тайге». По ним можно судить о незаурядном даре Васильева-прозаика, к сожалению, так и не успевшем развернуться в полную силу.

Зимой юноши — в Хабаровске. Здесь в феврале 1929 года «Тихоокеанская звезда» публикует еще один прозаический опыт Васильева — «Две пощечины», отрывок из неоконченной повести о Гражданской войне «Партизанские реки». Вскоре, пишут Черных и Тюрин, «за нарастающей литературной известностью потянулась слава скандальная». В «ТОЗе» вышла статья, клеймящая «богемное» поведение поэтов. От дурной славы друзья бегут во Владивосток.

Здесь Васильев ходит матросом на промысловом судне (позже его именем во Владивостоке назовут один из катеров Портофлота), встречается с Арсеньевым. В августе 1929 года публикует в «Красном знамени» очерки «На Тафуине», «По бухтам побережья», «В гостях у шаландера». Год спустя в Москве выйдут другие дальневосточные очерки Васильева — «В далекой бухте», «День в Хакодате», «Город рыбаков Хан-Шинь-Вей». До сих пор спорят, побывал ли Васильев в Японии на шхуне «Красная Индия» (бывшая «Офелия», которую шкипер Африкан Турусин переименовал в ожидании мировой революции) или же выдумал этот эпизод. Литературовед Павел Косенко считал, что очерк «День в Хакодате» Васильев мог сочинить, не покидая Владивостока. Японовед Александр Куланов указывает на ряд ошибок и нелепостей в описании Васильевым Хакодате. Похоже, поэт собрал всё, что слышал об азиатских городах (причем скорее китайских, чем японских), и выдал «экзотический» очерк. Показательно, что опубликован он в Москве — во Владивостоке «фейк» раскусили бы.

«Чокнемся, медуза»

Очерки Васильева — ценные свидетельства о Владивостоке и Приморье 1929 года. Процитируем их.

«По бухтам побережья»: «Бухта Анна — одна из тех немногих бухт, разбросанных по нашему побережью, которые стерегут сейчас миллионно-стадный ход иваси… Не известная у нас раньше нежная, удивительная по вкусу иваси появилась в нашей зоне приблизительно с 1922–23 года. Ее бросило сюда изменившее направление течений знаменитое японское землетрясение. Вот уже несколько лет подряд как иваси идет не ослабевая. Каждый год она буквально заваливает рыбалки. Обыкновенно получается так, что в самый разгар ивасевого сезона не хватает засольных сараев, не хватает рабочих рук… Миллионы иваси проходят мимо, десятки тысяч центнеров гниют на берегу… Рыбацкое население в бухте в большинстве своем состоит из восточных рабочих: корейцев, китайцев. Корейские ребятишки — полуголые, обожженные солнцем, стаями бегают за волочащимся по песку тяжелым шлейфом невода, наполняя корзины скумбрией, камбалой, красноперкой. Кореянки… возятся возле фанз за приготовлением каких-то замысловатых рыбных блюд».

«В гостях у шаландера»: «Фанзы ловцов в Гайдамаках (ныне Ливадия. —
В. А.) чисты и хорошо убраны. Везде мягкие циновки, сундуки и даже узорно расшитые одеяла. Средний заработок ловца равняется 130–140 рублям в месяц. Работает на промыслах не один ловец, а вся семья: женщины и дети… Что касается культурной работы среди восточных рабочих, то тут дело обстоит очень плохо… После тяжелой, утомительной работы так хочется отдохнуть, развлечься. Особенно молодежи. Именно эту молодежь мы должны в первую очередь охватить нашей культурной работой. В действительности же на рыбалках не встретишь ни одного китайского или корейского инструктора, ни одного культработника, знающего китайский язык. И вот поэтому-то опий и водка просачиваются на наши рыбалки. Это тревожный признак».

«В далекой бухте»: «Сладковатый, винный запах разлагающихся на берегу водорослей смешивается с запахом дыма и набухших влажных деревьев. Деревья громоздятся по откосам, карабкаясь за поднимающимися все выше и выше домами. Над Амурским заливом покачивается тяжелый и пухлый, как огромная красная медуза, закат. Улица бежит вверх на одну из сопок; если добраться до ее конца, можно увидеть широкую полосу моря… Владивосток напоминает… огромный потухающий костер, груду синих, красных и голубых огней».

«Тафуин»: «Крабоконсервный Тафуинский завод Дальгосрыбтреста встал перед нами из-за зеленого крутого полуострова совершенно неожиданно, теснимый с берега кучей китайских фанз, а с моря осажденный стаями белокрылых шаланд… Сезонники работают упорно, уверенно — «сдельно», и жизнь на Тафуине (ныне — Южно-Морской. —
В. А.) лихорадочно пульсирует… На помосты пристаней ложатся тяжелые сети, полные блестящей серебряной добычи… Иваси пришла. Освобождай чаны в засольном сарае! Дроби лед! Подтаскивай соль! …Завод задыхается от рыбы. Жаркий тафуинский песок перемешан с рыбьей чешуей. В такие дни рабочие Тафуина забывают, что такое сон… Самое больное место Тафуинского завода — это его сезонность. Соответственно сезонами приливает и отливает рабочая сила. Сюда собираются представители всех районов Советского Союза. Здесь можно встретить и светлоголового олончанина с неуклюже-медвежьей фигурой, и хлесткого на язык украинца, и вятича, и пермяка, и астраханца. Все они приехали на заработки, на время. Хватать деньгу — и айда обратно к семье. Поэтому-то и нельзя было создать здесь основного ядра квалифицированных рабочих, нельзя вести глубокую культуру работы. Нельзя было создать кадры выдвиженцев и высококвалифицированных рабочих».

«Город рыбаков Хан-Шинь-Вей» (исковерканное китайское название Владивостока): «С набережной в море вглядываются женщины, одетые в белые платья. Там, где набережная перекрещивается с Тигровой улицей, синие, лоснящиеся утесы сползают в остекленелые воды Амурского залива… Шаланды кружатся у владивостокских побережий подобно чайкам. Они охотятся. Возвращаясь, они везут в трюмах груз камбалы, корюшки, иваси и других рыб, которыми изобилуют воды Японского моря. Недалеко от Семеновского рынка сделана искусственная гавань (район Спортивной гавани. — В. А.). Влажный серый гранит далеко врезывается в море, защищая причалившие суда от беспокойных волн. Здесь в воздухе витает специфический запах рыбьего жира и чешуи. Серебряные полоски упавших с носилок рыб покачиваются у берега среди дынных корок и других отбросов. Вот подошла корейская шаланда, полная мокрых, почти черных парусов и рыбы. Начинается сортировка. Высокий, полуобнаженный кореец с волосами, завязанными на затылке пучком, просыпает в ведро блестящий дождь рыбы… Быстрым движением вылавливает из сетей какую-то странную рыбу с широко расставленными глазами и начинает пинать ее ногой. Рыба надувается и делается похожей на футбольный мяч. Вытаскивают запутанного в сетях осьминога. Прохожий матрос останавливается, глядит некоторое время и сплевывает: «Доктор». Так зовут здесь осьминога… Главные базары Владивостока — Семеновский и Мантуевский (вероятно, имеется в виду Манзовский базар на Корабельной набережной, где теперешние власти вот уже несколько лет обещают построить подобающий статусу Владивостока рыбный рынок. — В. А.) — наполнены рыбой, крабами, челимсами и другой живностью моря… Но профсоюзная и культурная работа… еще много заставляет желать… Нет приличных рыбацких клубов, в которых бы морские труженики могли найти отдых, развлечения, учебу. Очень часто русские ловцы при прибытии с производства идут в кабачки вроде «Л-ля-фуршет» или «Чокнемся, медуза», а китайцы и корейцы в так называемые китайские кварталы… Из раскрытых харчевен несется одуряющий запах вареных крабов, сои и пельменей… Здесь, в приземистых, темных харчевнях можно обыкновенно встретить большую часть приехавших в город отдыхать ловцов. Это плохо. Потому что вслед за харчевнями можно последовать (и часто следует) опиекурильня, хабаровская водка, настоянная на табаке, контрабанда. Китайские и корейские профклубы должны повести решительную борьбу с отживающими свой век, подгнившими «китайскими кварталами».

«Ласковое неугомонное море лапами хватает за песок…»

С осени 1929 года Васильев вновь в Москве: стихи, слава, скандалы… В 1932 году по делу «Сибирской бригады» получил три года условно, в 1935 году за избиение поэта Джека Алтаузена — полтора года лагерей. В 1936-м освобожден досрочно, но ненадолго: 6 февраля 1937 года Павла Васильева «берут» по показаниям арестованного прозаика Михаила Карпова. Тот поведал о заговоре литераторов с целью убийства Сталина, причем исполнителем теракта должен был стать Васильев.

Признав себя виновным, Павел просил дать ему возможность продолжать литературную работу. Выходит, еще надеялся?

…Ранней осенью 1929 года в Москве у памятника Пушкину, который тогда стоял на Тверском бульваре, встретились Донат Мечик и Павел Васильев, оба недавно покинувшие Владивосток. «Я стал большим поэтом», — совершенно спокойно сказал 19-летний Васильев Донату. Тот прочел стихи, написанные по дороге в Москву:

Клянусь, я вечно буду помнить

Колючий розовый шиповник

На берегу амурских вод

И солнца дальнего заход…

Павел забрал у Доната листочки со стихами, сунул в карман и сказал: «Пусть лежат на память о Владивостоке. Когда-нибудь я напишу настоящие стихи об этом городе. Я знаю, как написать такие стихи».

Так и не написал; но Владивосток не раз появлялся в его ранних стихах. Например:

…Бухта дрожит неясно.

Шуршат, разбиваясь, всплёски.

На западе темно-красной

Протянулся закат полоской.

А там, где сырого тумана

Еще не задернуты шторы,

К шумящему океану

Уплывают синие горы…

Или:

Бухта тихая до дна напоена

Лунными, иглистыми лучами,

И от этого, мне кажется, она

Вздрагивает синими плечами…

Еще:

Ласковое неугомонное море

Лапами хватает

За песок.

На покрытом облаками взморье

Расположился Владивосток…

И еще одно, посвященное Ивневу:

Прощай, прощай, прости, Владивосток.

Прощай, мой друг, задумчивый и нежный…

Вот кинут я, как сорванный цветок,

В простор полей, овеянных и снежных…

Цветок сорвали 16 июля 1937 года в Лефортовской тюрьме.

2010 год. Писатель Захар Прилепин у мемориальной доски Павла Васильева 

№ 398 / Василий АВЧЕНКО / 13 июля 2017
comments powered by Disqus
Статьи из этого номера:

​ГЛОНАССова пробка

Подробнее

​Леопарды, с которыми лично знаком

Подробнее

​«Прощай, прощай, прости, Владивосток…»

Подробнее