Культура

​Татьяна Фролова: Просто развлекать зрителя – это преступление!

Руководитель культового театра из Комсомольска-на-Амуре — о своих спектаклях, искусстве и мотивации

​Татьяна Фролова: Просто развлекать зрителя – это преступление!

КнАМ расшифровывается: «Комсомольский-на-Амуре молодежный». Созданный в далеком уже 1985 году, КнАМ стал первым после 1920-х годов частным театром в СССР. Основатель и бессменный руководитель КнАМа Татьяна Фролова называет его первым свободным театром.

КнАМ никогда не имел постоянного внешнего финансирования — он живет за счет заработанных средств, благотворительных пожертвований, грантов.

Успехи театра впечатляют. Это, пожалуй, единственный в своем роде прецедент: театр из дальневосточного города (притом даже не Хабаровска или Владивостока), имеющий мировую известность. Во Франции по постановкам КнАМа написана не одна диссертация и даже выпущена марка. Кажется, театр Фроловой вообще больше знают и ценят в Европе, чем дома.

Определение «провинциальный» здесь совершенно неуместно. Театр называют и центром современного искусства на Дальнем Востоке и полигоном для экспериментов. Начав с классики: Сартр, Достоевский, Гоголь, Ионеско, Метерлинк… — КнАМ перешел к авторским постановкам, где есть место и политике, и документу.

Во Владивостоке режиссер Татьяна Фролова оказалась проездом вместе с двумя коллегами — актерами Владимиром Дмитриевым и Германом Яковенко. В библиотеке «БУК» при содействии Владивостокской школы современного искусства прошла встреча с Татьяной Фроловой, на которой она ответила на вопросы как о театре, так и вообще о жизни.

О театре КнАМ

— Это действительно первый свободный театр в СССР. Когда вышел закон о кооперативах, мы первые пошли и зарегистрировали наш театр. Никто не понимал вообще, как это возможно, как культура сможет быть неподвластна государству, но как-то нам это удалось.

У нас всего 26 посадочных мест, это еще и самый маленький театр в России. Мы не получаем там заработную плату, это все на таком каком-то… Многие люди не понимают, но действительно — странный такой энтузиазм. Может быть, из-за того, что мы находимся на проспекте Первостроителей и впитали вот эти гены первостроителей, нам хотелось много лет нести эту культуру в массы и так далее. Сейчас, конечно, сложнее, потому что мне уже 57 лет, а когда начинала, было 24, сил все меньше и меньше.

Это предприятие длится уже 34-й год, и до сих пор я не могу понять, как это связано со мной, потому что я очень неуверенный человек, очень зажатый. Иногда просматриваю спектакли, которые я сделала, и не могу понять, как я это делаю.

Это действительно была гражданская по-настоящему инициатива. Мы сами это сделали, и почти без помощи государства это все длится. Единственная помощь государства — помещение город нам отдает в аренду бесплатно. Мы работаем сейчас, как европейские такие команды, которые собираются на какой-то проект, делают его и зарабатывают деньги.

Об успехе в Европе

— В 1998 году к нам приехал французский театральный критик Жан-Пьер Тибода, он считался номер один и считается до сих пор (в 1996–2006 гг. работал собкором газеты «Либерасьон» в Москве. — Ред.). Ему передали наш буклет, он посмотрел буклет и сказал: «Такого репертуара нет даже в Москве». Созвонился и поехал смотреть. Неделю он у нас был, смотрел вживую вечером спектакли, а ночью смотрел записи. Все пересмотрел, что было, и поднял потом странный тост: «Чтобы вы никогда не были в Европе». Через много лет он нам объяснил, что это такая его напутственная фишка: когда он это говорит, случается обратное. Где-то через месяц мне позвонил директор крупнейшего фестиваля «Пассаж» и, даже не видя спектакля, сказал: вот Жан-Пьер Тибода говорил, что вы классно Кафку делаете, привезите к нам Кафку, даже не буду отсматривать. Я сказала, что привезем. Кладу трубку и понимаю, что у нас Кафки-то нет, идея есть просто… Мы сделали этот спектакль и вывезли его туда, это был первый успех.

А в 2014 году спектакль «Я есть» парижские критики поставили в десятку лучших просмотренных за весь год. На первом месте был спектакль Фроловой, а на третьем месте — Питер Брук, это просто гений. Какая-то странная вещь со мной происходит, даже как-то неловко про это рассказывать…

О мастерстве

— Мы делали сначала много классических произведений, не работали с документом вообще. 15 лет потратили на то, чтобы понять, что такое энергия, как с ней работать на сцене и как брать зрительный зал. Вот это мастерство, которое сейчас так поражает европейцев, когда мы выходим на сцену с документальным материалом и берем зал практически сразу — два часа они сидят не шелохнувшись, а потом встают и кричат, что это лучший в их жизни спектакль… Я понимаю, когда мне в Комсомольске это говорят, потому что в Комсомольске ничего люди не видят. Но когда мне это говорит историк искусства, который исследует документальный театр в течение 20 лет… Какое-то безумие происходит совершенно.

Как японцы, помните? Кукольный театр, они тратят 10 лет на то, чтобы овладеть одной рукой, 10 лет — чтобы овладеть второй, а потом еще 10 лет тратишь на все тело. После 30 лет ты уже этой куклой руководишь, и она магию какую-то создает. Мне кажется, мы прошли вот этот путь — 15 лет занимались только актерской работой, брали классику. Хотя мы всегда делали современный спектакль, очень такой визуализированный…

О документальных спектаклях

— Когда у вас есть пьеса — боже, это так легко! Когда у вас есть Достоевский, поставить «Преступление и наказание» — это просто удовольствие, потому что все есть. А когда ничего нет, есть только истории людей — вот это, конечно, круто.

Когда умерла моя мама — она умерла скоропостижно, пять дней просто лежала в коме, инсульт, она не готовилась, и я не готовилась… У нас никогда не было связи такой, я могла не видеть ее годами, но вдруг я понимаю, что я в таком ужасе, в такой депрессии, как в детстве, когда мы боялись, что мама умрет, нас охватывала паника… Вдруг я поняла, что у меня вообще смысла жить нет больше. Я ничего не могла делать в тот период, а потом решилась сделать спектакль, назвала его «Моя мама», вы можете его посмотреть в интернете, есть запись. После него я поняла, что я спокойно могу работать с документом так же, как с классикой, поднимая документ до уровня Шекспира. Люди сидели плакали, выходили потрясенные и после спектакля звонили свои родителям и кричали: «Мамочка, прости меня». Потом мне звонили и говорили: «Что вы сделали с моей дочерью, мы восемь лет с ней не разговаривали, а она сейчас идет по улице, плачет и кричит: мама, прости меня, я люблю тебя, прости меня». И я тогда поняла, что я могу завтра помереть, но хотя бы одну семью я помирила.

И что бы ни говорили после этого, что я не так что-то делаю, — мне сейчас это уже безразлично. Потому что я действительно понимаю, что очень мало у нас времени, и просто развлекать зрителя — это преступление. Надо делать какие-то такие вещи, чтобы люди могли меняться, чтобы у них мозг менялся, чтобы они выходили на улицу и что-то по-другому делали, понимая, что у тебя только вот этот шанс есть и ты вот в эту секунду этим людям можешь помочь.

После 2005 года я работаю практически только с документом. С ним очень сложно работать — препарировать его, подавать его зрителю, как истории с образами, какими-то наворотами. Мы любим работать с видео, сейчас мы работаем с живой камерой…

О природе искусства

— Все искусство — из боли. У меня есть теория, что все начинается с боли, а потом расходятся такие круги: чуть-чуть ближе — это трагедия, чуть-чуть дальше — это драма, еще дальше — это комедия. Но даже в комедии если этой боли нет, если это не о вашем сердце, не о вашей сущности, то, чтобы разбудить человека, вы ничего не сделаете, поверьте… Искусство работает с сердцем, оно погружает вас в сопереживание, в сочувствие. Человек меняется только через какой-то шок, неприятную ситуацию.

О концентрации

— Как говорил Эйнштейн, чтобы то-то сделать, ты должен сконцентрироваться полностью на своем предмете. Отрезать вообще все, быть таким бойцом, служить. У нас нет ни у кого ни семьи, ни детей — один ребенок на весь театр… Если вы придете ко мне домой, вы увидите, что там пустой холодильник. Я не научилась жить. Когда мне говорят: «Поехали на море», я говорю: «А что там делать?» Там нет интернета, там нет искусства, что делать в Таиланде или на Тайване? И мы все такие, мы не любим отдыхать, не любим путешествовать. Я не пью, я не ем…

О деньгах

— Наша дверь была черной много лет, но потом пришла какая-то женщина и сказала: «Покрасьте в красный цвет, и у вас всегда будут деньги», это по фэншую что-то там такое… Мы год или два не соглашались, а потом думаем: что-то совсем плохо. Покрасили дверь — и действительно деньги пошли рекой. Может быть, это просто из-за того, что большая наработка была. Говорят, что количество переходит в качество — в какой-то момент это случилось.

Если мы едем за рубеж куда-то, мы все за спектакль получаем поровну. Даже если я получаю больше, мы это все вместе складываем и делим поровну. Нет такого, что Фролова получает одну сумму, а Герман Яковенко, который выехал впервые, — другую.

Я вам могу сказать такую фишку: у нас всегда есть деньги. Потому что они мне как бы не нужны лично. Все дело в мотивации, если чистая мотивация — деньги будут, вам всегда пространство поможет. Непонятно, как это работает, но нужна очень чистая мотивация. Ты только запрос в пространство говоришь — я хочу вот этого, и люди сразу появляются, это удивительная вещь, это действительно так работает. Поэтому отдавайте больше. Когда вы отдаете, делитесь своей улыбкой, незнакомому человеку придерживайте дверь… — все эти маленькие действия дают потом феноменальный результат.

№ 436 / Егор КУЗЬМИЧЕВ / 12 апреля 2018
Статьи из этого номера:

​Крепость как лакмус

Подробнее

СИЗОн охоты открыт

Подробнее

​Окно в Парис

Подробнее