​Незаменимые у нас есть | "Новая газета Во Владивостоке"
Личность

​Незаменимые у нас есть

Памяти Александра Лобычева — настоящего интеллигента и подвижника

​Незаменимые у нас есть

Лобычев — фигура далеко не локального масштаба. А уж для нашего Владивостока не просто выдающаяся, но единственная и незаменимая. Литературу и живопись Дальнего Востока он знал лучше всех и многое делал для того, чтобы, с одной стороны, мы тут в нашей любимой провинции не закисали, а с другой — чтобы о нас узнавали за пределами ареала.

Лобычев — это и легендарный Дальиздат, не переживший бурных 90-х, и первое в регионе частное издательство «Уссури», и галерея «Порт-Мэй», и лекции в картинной галерее…

Он писал то о Несмелове и Юльском, открывая нам и всему миру забытые имена писателей дальневосточной эмиграции первой волны, то о Геннадии Лысенко — лучшем и трагическом поэте Владивостока. Лобычевские книги эссе о литературе и живописи Дальнего Востока «На краю русской речи» и особенно двухтомное «Шествие с Востока», изданные «Рубежом», — замечательные и, без натяжек, уникальные. Ничего подобного у нас до сих пор не было, а теперь уже не будет.

Последний его проект — создание Музея литературы русского Востока как филиала краевого музея имени Арсеньева. Уже было найдено здание — старинный «дом Асеева» на Пушкинской, Лобычев уже разработал концепцию, прикидывал темы первых выставок, собирал архивы… Очень хочется, чтобы этот проект осуществился и музей заработал — теперь уже в память и о самом Саше.

Главное — не «послужной список», а то, каким он был замечательным человеком: умным, тонким, деликатным, мудрым… Саша отличался не только безупречным вкусом, но и исключительными человеческими качествами, что бывает вообще нечасто, особенно в творческом цеху. В связи с ним вспоминалась фраза Искандера: «Наибольшим авторитетом пользуется тот, кто не пользуется своим авторитетом». Одно из первых слов, приходящих на ум при имени Лобычева, — интеллигентность. В самом чистом и высоком смысле этого слова. Он все про всех понимал, но никогда не склочничал, не интриговал, в отличие от многих «коллег», делавших выпады из-за угла в том числе и в его адрес… Открытый и добрый человек; ироничный, но не колкий. Обаятельный — люди к нему сразу же проникались. Многие, в том числе годящиеся ему в дети, сразу же начинали его звать просто Сашей. И дело не в панибратстве, а в ощущении, которое возникало при знакомстве: свой, родной человек, всю жизнь его, кажется, знаешь…

Весной он отметил 60-летие. А выглядел всегда моложе. Казалось: где Саша — и где число 60? Не говоря о: где Саша — и где… В июне на фестивале «Литература Тихоокеанской России» он казался бодрым и вдохновенным. Кто же знал, что рак уже не оставил ему шансов.

Было спокойно и даже весело оттого, что он есть рядом, что можно позвонить, или прийти к нему домой на Посьетскую, где везде книги и картины, или написать на простой адрес lobychev@mail.ru…

Теперь, как это обычно бывает, его глаза на фотографиях кажутся вдруг погрустневшими. И приходит ощущение, что при жизни мы его недостаточно ценили.

Василий АВЧЕНКО


Самородок

Когда-то очень давно, когда мое имя еще не было внесено в списки 1-го «А» СШ № 63, мы всей семьей поехали на родину отца — в поселок Курагино Красноярского края. Там сели в лодку-долбленку с мотором «Москва», поднялись, насколько можно было, в самое верховье реки и, потихоньку сплавляясь, ловили на «мушку» хариуса и солили его в бочке. Однажды, расположившись на ночлег на какой-то довольно обширной косе, за кружкой чая из каких-то мятных местных трав, отец рассказал, что некогда на этом самом месте старатели мыли золото, и даже сейчас, если повезет, можно найти золотой самородок. С утра я конечно же обследовал берег, но, понятно, ничего не нашел.

Только через пятьдесят с лишним лет в моих руках оказался самый настоящий самородок — это была премия издательства niding.publ.UnLTd, посмертно присужденная Александру Дёмину. К тому времени я уже немножко подрос и знал, что среди людей тоже бывают самородки. Мало того, с некоторыми из них мне посчастливилось познакомиться лично. Как и золотые, они совершенно не похожи друг на друга и на кого бы то ни было. Их появление столь же непредсказуемо, сколь и неизбежно. География для самородка-человека — абстракция, равновероятно он может появиться и на московском Арбате, и в бурятской деревеньке со смешным названием, о которой слышали максимум тысячи две человек на Земле. Пассажиры нашей планеты сильно заблуждаются, восхищаясь прессованным углем, граненным по строго заданным правилам. Самое ценное на земле — самородки.

Исторически сложилось так, что во времена бабы Таси, когда гиперобщение с себе подобными и не очень подобными было нормой, мы с Александром пересекались крайне редко и полуночных бесед о спасении мира не вели. Реальное общение возникло, когда я стал делать полиграфию для Portmay. Тут-то и стали вырисовываться контуры Вселенной по имени Александр Лобычев.
Первое, что сразу бросилось в глаза, — его умение видеть. Подмечать мельчайшие детали и считывать их смыслы. Помещать объект в самые разные контексты — от мировых до фокинских — и соответственно интерпретировать. Умение видеть — это первое свойство художника, и с ним надо родиться. Но увидеть — мало. Нужно еще воплотить увиденное в материале. Кому-то это удается в графике, кому-то в акварели, кому-то в масле, кому-то струйкой по снегу. Инструментом Саши было слово. Спокойно, обстоятельно, доброжелательно, без зауми и труднопроизносимых трендовых дискурсов он писал поэтические версии работ, висящих в галерее. Такого вот поэтического видения изобразительного искусства, такого глубокого эмоционального погружения в пространство, созданного художником, такого обостренного неприятия фальши я не встречал ни у кого и вряд ли встречу.

И — «я чувствую сквозняк оттого, что это место свободно».

Михаил ПАВИН


С гнездом на голове

С именем Александра Лобычева меня связывают многие годы. Еще в далекие 80-е он стал настоящим другом — художников, поэтов и писателей края, ценным и вдумчивым литературным критиком, с которым всегда было интересно поговорить, рассудить и обсудить свои и чужие мысли. Художники, молодые поэты группы «Серой лошади», маститые и начинающие литераторы, как это обычно бывает, часто собирались на литературных вечерах, встречались на открытиях групповых и персональных выставок в галереях и музеях, общались в мастерских друзей-художников. Саша дружил со многими художниками, понимал и разбирался в тонкостях изобразительного искусства и не случайно при появлении во Владивостоке новой галереи Portmay в 2004 году он стал в ней арт-директором. За более чем восемь лет работы и существования галереи он написал множество текстов, релизов к выставкам художников. Писал легко, грамотно, с литературным задором и в то же время опираясь на глубокое понимание мирового искусствоведческого материала. Промежуточным — как казалось тогда — итогом деятельности этой работы стал весомый сборник «Автопортрет с гнездом на голове. Искусство Приморья на рубеже веков», вышедший в издательстве «Рубеж» в 2013 году.

…Открывая новый «Артэтаж» на новом месте в 2015 году, уже как музей современного искусства города Владивостока, я пригласил его в штат на должность искусствоведа и главного хранителя, и он с удовольствием согласился. Но затею нашу не одобрили в городских инстанциях, объяснив это тем, что у Александра Михайловича диплом филолога, а не искусствоведа. Мне было очень жаль потерять такого ценного и авторитетного специалиста, да и он был откровенно разочарован. Саша устроился читать лекции по искусству в Приморской галерее, а затем, вернувшись полностью в дальневосточную литературу, был принят в музей имени В. К. Арсеньева с целью создать и возглавить новый литературный городской музей. Осенью этого года должна была состояться его презентация в специально выделенном старинном доме на улице Пушкинской…

Александр ГОРОДНИЙ


Пустота

Он был абсолютно незаменим. Александр Лобычев не только писал о писателях и художниках, устраивал выставки и поддерживал книги, — он окармлял все литературно-художественное пространство города. «Для меня это огромная потеря», — написал мне после страшного известия наш общий приятель-художник.

Так было, когда в июне 2002 года безвременно скончался в Китае Андрей Камалов… Казалось бы, умер скромный и тихий художник, на первый взгляд, совершенно лишенный какой-либо харизмы да к тому же пишущий миниатюры, но с его уходом словно бы рухнула стена, развалился фундамент, и творческая жизнь Владивостока на какое-то время совсем замерла, а художники его ближнего круга просто растерялись…

Его знали и ценили коллеги в обеих столицах. Как настоящий интеллектуал и один из самых талантливых эссеистов России, Александр Лобычев мог бы в свое время, как его любимый Набоков, писать для толстых журналов, читать лекции в университетах и издаваться в больших издательствах, но, начисто лишенный таких амбиций, он довольствовался малым и не помышлял ни о каком отъезде с Дальнего Востока.

И при этом он был исключительно командным игроком, касалось ли это работы над книгами в издательстве «Рубеж» или подготовки выставок в галерее Portmay… Играя первую скрипку в творческом коллективе, он неизменно ярко писал и говорил, всегда попадая в такт, и заражал других «музыкой» общего дела… Я просто не взялся бы за многие свои проекты, если бы не знал, что рядом есть Лобычев.

С безвременным уходом таких талантливых людей, как Саша Лобычев, Александр Пырков, Джон Кудрявцев, Сергей Булгаков… Владивосток не демографию ухудшает, а теряет свое лицо. Культура его мельчает, но до этого нет никому дела — ни в стране, ни в городе. И никакие гектары и ТОРы нас уже не спасут…

Александр КОЛЕСОВ


Отплытие

Владивостоку сказочно повезло. У него был свой литературный камертон — Александр Лобычев, который обладал незаурядной эрудицией и безукоризненным художественным вкусом. Во многом благодаря его деятельности и появилось само понятие «дальневосточная литература». Или «литература русского Востока». Уже не столько «первопроходческая», героическая, сколько существующая в особом дальневосточном пейзаже и философском контексте.

Долгие годы Александр был главным неформальным литературным арбитром. Если хвалил кого-то, значит, было за что. Если молчал, значит, «и говорить не о чем». Приговор был окончательным и обжалованью не подлежал. Когда его именовали «критиком», поеживался: критиковать не любил и внутренне ощущал, что он «другой, еще неведомый избранник». Только узкий круг друзей знал, как ядовито, кратко и точно он умел высмеять литературную беспомощность на костылях амбиций, барабанную пустоту очередного дутого авторитета. Природная интеллигентность и щепетильность не позволяли ему публично употреблять темную, «критическую» часть своего дарования. Литературное наследие Александра Лобычева почти исключительно комплиментарно. Он не «критикует», числясь критиком, а «хвалит». У каждого литератора, о ком писал Александр, невольно появлялось ощущение, что «лобычевский» текст «лучше», чем рассказы или стихи автора. Такая критика стимулировала желание «соответствовать», совершенствоваться, тянуться вверх до хруста в позвоночнике.

Надо сказать, что в Александре Лобычеве русской литературной критике счастливо удалось избежать своего родового проклятия — идеологии. То какой-нибудь социальной, «народовольческой», то верноподданнической, то коммунистической, то антикоммунистической. «Своевременная книга» — это о романе Горького «Мать» и «Лев Толстой как зеркало русской революции» (В. И. Ленин). Туповатая «партийность», перенесенная на почву художественной литературы, отформатировала мозг многих поколений читателей. Литература «должна отражать»… «указывать путь»… и, наконец, «учить». Мне кажется, что литература никому ничего не должна. Скорее, мы ей что-то должны — как главной составляющей национальной культуры. Правда, современники уже и забыли что. Критики «реальной» школы, а потом «партийной литературы» зря пытались вручить ей поднос с «духовной пищей» и повязать фартучек прислуги. Она из другого сословия. «Место поэта — рядом с Богом». Так говорят мудрые японцы, наши дальневосточные соседи.

Русская литература ревнива, как настоящая женщина, требует от своих избранников безоглядной любви. Александр один из тех счастливцев, кто откликнулся на ее призыв. Это стоило ему немалых жизненных неудобств, нормального быта, семьи, солидной работы и элементарно — денег.

С развалом СССР Александр Лобычев не стал «менеджером», как большинство его московских коллег. Голодал, но оставался рядом с литературой и живописью. Был редактором в издательстве «Уссури» и «Рубеж». Работал в частной картинной галерее Portmay, читал лекции о живописи в государственной Приморской картинной галерее.

В собственности Александра ничего, кроме книг, отродясь не имелось. Они так и громоздились на полу в съемных углах, где он ночевал. И рядом — батарея пустых бутылок, распитых с литераторами.

Александра Лобычева любили. Когда он умер, несколько человек позвонило мне в полном отчаянье и ощущении свалившегося на них «сиротства». Было ощущение, что большой белый теплоход дальневосточной литературы вместе с Сашей Лобычевым и его многочисленными персонажами отчалил от морского вокзала Владивостока и никогда уже не вернется.

«Там, где русская литература, там и родина», — любил повторять Александр, уроженец Забайкалья. «Отплытие» — диковинное русское слово в заглавии его книги. Получается — на метафорический остров Русский. Остров русской литературы — его духовной родины.

Иван ШЕПЕТА

№ 451 / 26 июля 2018
Статьи из этого номера:

​Незаменимые у нас есть

Подробнее

​«Дальневосточная культура — наш стратегический запас»

Подробнее

​Познание красоты

Подробнее