Личность

​То, что про меня

Почетному гражданину Владивостока, заслуженному художнику России Сергею Михайловичу Черкасову исполняется 70 лет

​То, что про меня

Рассказывать биографию Сергея Черкасова скучно. Родился, учился, служил в армии, женился, работал, проводил выставки, награждался, лауреатствовал. Любопытствующих милости прошу в Википедию. Там про него все есть. А на самом деле нет ничего. Потому что никакими сухими справочными строчками, никакими словами нельзя передать атмосферу его работ.

Себя он называет графиком, ушедшим в живопись. Это лишь отчасти правда, потому что далеко не ушел и самыми разными техниками владеет виртуозно. Но дело, конечно, не в технике — этому учат в художественных училищах, в вузах; таланту, однако, научить невозможно. Он ведь как отметина господня — или есть, или нет. Я-то ведь тоже могу «розы-морозы» и «любовь-морковь» сочинять километрами, не отрывая руки от бумаги, но вот «если выпало в империи родиться, лучше жить в глухой провинции у моря» не сочиню никогда.

Мне повезло быть с Черкасовым на «ты»; ценю эту дружбу как божий дар. Повезло бывать у него в мастерской, под самой крышей в «Великой китайской стене», что на «Красного знамени». Не рискну сказать, что там царит художественный беспорядок. Скорее наоборот: каждая вещь знает свое место. Всегда под рукой альбом Брейгеля с любимыми «Папоротником» и «Кроликом». Рядом Саврасов. Последний раз мы поспорили насчет картины «Грачи прилетели». На мой взгляд, в «Грачах» нет ничего, кроме лютой русской тоски и полной безнадежности. Насчет тоски Сергей согласился, а вот надежда, говорит, там все-таки есть. Крохотная, слабая, еле живая, но есть.

Как художник, он, вероятно, прав: без надежды творить немыслимо. Тем более если работа становится одержимостью.

Черкасов — дорогой (что вполне естественно и справедливо) художник. И человек относительно не бедный. Но работает как проклятый. Признается: «Работать надо все время. Если несколько дней не пишу, депрессия начинается».

Еще из его признаний: «Замысел часто возникает в голове ночью, иногда под утро. И тогда заснуть уже не можешь, ворочаешься, смотришь в потолок, ждешь, когда рассветет…»

Признания эти, правда, вырвать из него непросто. Не потому, что он так уж тщательно оберегает свою творческую «кухню». Отнюдь. Все сказано в картинах. Это выбор техники, объекта, ракурса, времени года, степени освещенности, даже звуков — во многих работах они слышны вполне отчетливо: скрип усталых мачт, шорох сухих листьев, жужжание пчелы, дробь привычного дождя.

Как у всякого таланта, у него хватает завистников и недоброжелателей, которые любят подчеркнуть: Черкасов, дескать, придумал свой метод и гонит его, как конвейер. В злой оценке таится доля истины: Сергей действительно создал свой метод. А это, согласитесь, уже немало. Что касается конвейера… Я бы, наверное, скорее говорил о его неизбывной работоспособности; немногие способны, как он, проводить на лютом февральском морозе часы на набережной или в Спортивной гавани, делая карандашом наброски в блокноте.

Вы не пробовали рисовать зимой на улице?

* * *

Не будучи искусствоведом, я, наверное, не имею права судить о художнике. Но ведь искусство по своей природе и по определению — субъективно. И если мастер попадает в резонанс с читателем, зрителем, слушателем — успех гарантирован.

У любимого мной Петра Вайля есть сборник чужих, но любимых стихотворений, который так и называется: «Стихи про меня». Применительно к работам Сергея Черкасова я могу сказать то же самое: это — про меня.

И я помню давний сутулый трамвайчик, чья трель была слышна на причалах и чей счастливый билетик был лучшим подарком. И я люблю старые переулки, всегда (не привыкнешь за всю жизнь) выворачивающие к бухте или заливу. И для меня лучший вид из окна — тот, в котором видно море, а лучший звук — полоскание паруса или плывущий над Золотым Рогом перелив сигнальной трубы с крейсера, означающий заход солнца. И мне важно везде побывать — в Венеции и Питере, в Китае и на Кавказе, но, как и Черкасов, я, конечно, уверен: лучше, чем у нас, нет нигде. Можно и не искать.

Говорю про себя, хотя точно знаю, что абсолютно такие же слова может произнести любой коренной житель Владивостока. Кажется, этот необычный город, расположенный на стыке воды и камня, тайги и океана, востока и запада, давно нуждался в художнике, который смог бы не пафосно, но и не утилитарно запечатлеть его не открыточный, а повседневный облик; его, не постесняюсь сказать, мечты и желания, его память и надежды, его сны и воспоминания. Слава Богу, такой художник нашелся, состоялся и не разменял своей любви на сторонние калачи и соблазны. Владивосток Черкасова — это Зурбаган Грина: мачты уставших яхт трутся о стены старых домов, чьи изогнутые поверхности увиты плющом, утренний трамвай скользит по осыпанной листьями и промытой тайфуном улице, сизый туман, в котором подмешан пароходный дым, скрадывает панораму, заставляя нас догадываться о целом по деталям. Этот город мы знаем наизусть, без его соли и влажности мы решительно задыхаемся, а если взгляд долго не может зацепиться за море, то обязательно начинаешь испытывать мучительный дискомфорт.

Именно поэтому картины Черкасова для меня — не столько искусство, сколько часть жизни, ткань повседневного бытия, аккуратно взятая в раму и вынесенная за скобки обыденности. И если совсем уезжать из Владивостока — только с такими картинами за пазухой, иначе не спастись от злой тоски...

Не случайно лучший подарок для земляков, перебравшихся в иные палестины, — ежегодный календарь Черкасова. Уж сколько лет подряд он их выпускает — и всегда с новыми работами.

Несложно в любую секунду выйти на улицы, на набережные, в старые проходные дворы и сравнить беспримесную реальность с другой, преломленной силой художественного воздействия. Эта сила нематериальна, но избыточна — благодаря жизненному и творческому опыту художника.

* * *

Известный фотограф Игорь Крюков, автор уникального фотоальбома «От Самарги до Тумангана», много лет составляет с Сергеем Черкасовым своеобразный творческий тандем. Они часто работают вдвоем на пленэрах, в далеких укромных бухтах, буквально — от Самарги до Тумангана. Будучи многократным свидетелем того, как рождается и происходит чудо, Игорь рассказывает:

— Инструментарий у нас Сергеем Михайловичем разный. Поставив палатку и подвесив над огнем котелок, я достаю фотоаппарат и подбираю нужные случаю объективы; Черкасов же устанавливает мольберт, задумчиво прищурившись, вглядывается в окружающий мир и начинает неспешно писать. Я понимаю, как — с помощью оптики и электроники — панорама оказывается «запечатанной» в памяти аппарата. Но как, мазок за мазком, она (пусть даже ее небольшой, но почему-то всегда оказывающийся самым важным фрагмент) оказывается на холсте — вместе с запахом водорослей, лаем собаки, прохладой осеннего дня — этого понять решительно невозможно…

Впрочем, это касается не только пленэра. Также Черкасов работает на городских улицах или набережных, у себя в студии. Кусок старого причала, стена с облупившейся штукатуркой, заблудившийся в переулках трамвай — его интересуют не грандиозные мосты и новостройки, а устоявшаяся городская атмосфера, настроение и память, которая включает в себя шепот влюбленных, тоскливый скрип рангоута, вкусы и ощущения, знакомые с детства.

Многие его женские портреты как бы умышленно безлики. Но разве становятся они от этого менее эмоциональны, экспрессивны, чувственны — в каждом изгибе тела или складке одежды? Похоже, еще какую-то важную тайну знает мастер кроме загадочной женской улыбки.

Его работы — из тех, на которые можно и нужно смотреть долго. Потому что, всматриваясь, нельзя не узнать знакомый пейзаж, не ощутить того, что чувствовал художник, выбирая именно этот, незатейливый, казалось бы, ракурс. Настроение — это ведь то, что нельзя передать словами, в него можно только вовлечь, что Черкасов с успехом и проделывает, всякий раз обволакивая наблюдателя, погружая его в таинственную глубину обыденной и привычной, на первый взгляд, картины.

* * *

…Не берусь судить, совпадение это или нет, но, мне кажется, что за последние несколько десятков лет Владивосток сумел воплотиться в самых разных проявлениях. И у каждого из этих воплощений есть имя и фамилия.

Если вам нужен город, отточено выраженный безукоризненным русским языком, для вас есть Лора Белоиван с ее «Чемоданным романом» и Василий Авченко с его «Правым рулем» и «Глобусом Владивостока».

Если вам ближе музыкальное отражение — Илья Лагутенко дал голос этим безъязыким улицам и сопкам.

Если вам нужен неповторимый вкус — для вас постаралась легендарная Анна Федоровна Чулкова, создавшая наше неповторимое «Птичье молоко».

Ну а если вы хотите этот город видеть, хотите сохранить его в памяти таким, каким он был в годы вашей юности, — это к Черкасову.

…Несколько лет назад он стал почетным гражданином Владивостока. Это, я думаю, от безысходности: просто звания «Почетный художник Владивостока» у нас не существует.

…А еще он удивительно щедр. Помню, как в августе он придирчиво перебирал в мастерской свои работы, приговаривая: «…Тут же на днях открываются новые корпуса онкологической больницы. Надо им туда несколько работ подарить. И чтобы оптимистичные были, чтобы надежда непременно была…»

Значит прав он: нужна все-таки надежда.

Нужна.

№ 466 / Андрей ОСТРОВСКИЙ / 08 ноября 2018
Статьи из этого номера:

​Дальний Восток прирос Сибирью

Подробнее

​Забытые уроки

Подробнее

​Туманные перспективы

Подробнее