Культура

«Писатель обязан исписаться»

Андрей Битов — о Владивостоке, литературе, жизни

«Писатель обязан исписаться»

В мастерской скульптора Валерия Ненаживина


Писатель Андрей Битов, скончавшийся 3 декабря на 82-м году, в конце 1990-х и начале 2000-х несколько раз посещал Дальний Восток с различными культурологическими и правозащитными миссиями: участвовал в открытии памятника Мандельштаму, читал лекции в ДВГУ, публиковался в альманахе «Рубеж»… Издатель «Рубежа» Александр Колесов нас и познакомил. Позволю себе опубликовать здесь несколько фрагментов из владивостокских интервью Андрея Георгиевича 2001–2002 гг.

Об островах

— Я из Петербурга, с Аптекарского острова. Шансов не оказаться во Владивостоке у меня просто не было! Эта огромная туша Российской империи, сохраненная с помощью Иосифа Виссарионыча как Советская империя и даже разросшаяся, осмысляется только в островах. Остров — это сознание одного человека. Я чувствую симметрию моего Аптекарского острова и… Не случайно первым островом, на котором я тут оказался, был Русский. Там я впервые ел шашлык из этих… пепельницы из которых… из гребешков. Там я познакомился с человеком, который выступил спонсором и исправил мне очки. Тогда я и подумал: два мутных глаза смотрят на мир, один — на Запад, другой — на Восток. Петр задумал мой родной город как окно в Европу, его давно не мыли, стекла выбиты уже, а Владивосток — такое же окно на Восток…

Всю жизнь проездив по стране, я не был на Сахалине и соблазнился этой возможностью забраться в крайний угол Империи. Сейчас я должен быть одновременно в Анапе, Венеции и Македонии, но предпочел Сахалин. Только что я приехал из Выборга — территории, аннексированной Советским Союзом, и думаю, что Выборг — Сахалин — хорошая ось для человека, посвятившего себя описанию бывших и нынешних пределов того, что мы называем Россией, СССР, Русской империей.

Остров — мой любимый внутренний мотив. В моем представлении человек не способен осмыслить нашу невероятную территорию как свою, какими бы патриотическими лозунгами он ни накачивался. Человек осмысливает ту землю, которую в природе может охватить взглядом. Попав лет 20 с чем-то назад на Соловки, я увидел, что способен сделать якобы бестолковый русский человек, когда земля становится для него осмысленной. Соловецкие монахи, такие же русские мужики, в XVII веке затеяли экологические программы, опередившие мир на два века! На краях бывшей Империи кое-что видать… Надо привести государственную идею в баланс с природной функцией человека любить и осваивать то, что он может любить и осваивать.

О памятнике Мандельштаму

— Кто изуродовал этот памятник, тот его и закрепил. Ну, стоял бы, пылился, а они нам сделали работу, спасибо им! Вандалы — ласковое имя, это химически чистая сволочь, но в итоге — памятник-то отлит… Время работает как-то всегда в пользу. Люди не очень много делают в этом мире. Происходит борьба бесов и ангелов, они мириадами гибнут в этой борьбе, видимо, поэтому их победы и приписывают себе люди. Особенно власти. Но это вне нас, это важнее нас — ты оказался свидетелем, участником битвы… Один лег, другой встал, третий выиграл, четвертый потерял ногу. Мир находится в состоянии апокалипсиса. Вечно, но сейчас — в особенности…

Я всю жизнь ненавидел монументализм, а вышло, что сам занимаюсь только этим. Резо Габриадзе предложил поставить памятник помидору на Красной площади, я поддержал. Памятник Чижику-Пыжику в Питере — это его работа, памятник пушкинскому Зайцу в Михайловском — моя, мы абсолютно пронизываем друг друга в этом плане. «Мини-монументализм» я это называю. Считается, что скульптура — это награда, возвеличивание. Нет, скульптура — памятник мгновению, а не личности! Я еще два памятника придумал, скажу об одном — о памятнике салу. Вырезать из мрамора кусок сала, водрузить на хороший черный постамент, написать «От благодарных москалей» и поставить в Киеве, чтобы люди могли, глядя на памятник, выпивать.

О писателе

— Говорят, что писатель отражает жизнь страны, народа, и это долго было наполнено ложными смыслами. На самом деле писатель — просто человек. Я гораздо больше отражаю как личность, чем как автор! Со мной стала происходить настоящая жизнь, и я удовлетворен этим гораздо больше, чем возможностью остаться в веках гениальными строчками. Текст вырастает в виде страницы судьбы, и если рассказать, что произошло со мной за две недели, пришлось бы издавать собрание сочинений…

Я все время ищу сюжет. Незавершенные сюжеты отмирают, иногда мне их исключительно жаль, но я уверен, что писать-то не обязательно! Если я могу что-то сделать, мне не надо умствовать. Я воплощаю свою мысль в поступке — очень скромном в масштабах мира, но зато реальном.

Мне очень нравятся слова «исписавшийся писатель». Это оскорбление? Нет! Это человек, который сделал то, что мог. Писатель обязан исписаться. Загляните в гениев, которых больше раздувают, чем понимают, и вы увидите, что гений в каждой вещи исписывается дотла, до полного опустошения. Если текст выполнен, тебе за него тут же заплатят. У тебя появляется право на жизнь, на любовь к окружающему миру… Но пустота должна быть полной! Когда Блок написал «Двенадцать» или Пушкин — «Медного всадника», это были абсолютно пустые, как высохшие клопы, люди…

Вот вышла «Неизбежность ненаписанного». Сразу же разошлись два тиража, но критика промолчала, хотя там чуть ли не половина новых текстов. Гораздо легче считать, что… Это я про себя могу сказать, что исписаться — главная задача, а когда это говорят критики — не их собачье дело! Они еще не способны прочесть ни «Дерево», ни «Неизбежность ненаписанного». За это я спокоен…

О литературе

— Слово «текст» стало затасканным, но это понятие можно распространить и на музыку, и на живопись. Мое определение текста — связанность всех элементов от первого до последнего. В школе, когда нам диктовали отрывки из Тургенева или Пушкина, я не подозревал, что это замечательная укладка слов. Но, когда страницу того же Тургенева просили пересказать своими словами, у меня начиналась какая-то судорога, может быть, тогда я и рождался как писатель. Это же полное непонимание того, что такое текст! Вам прочитали абсолютную связанность слов и попросили пересказать своими словами! Неспособность к изложению и привела меня в литературу. Либо ты пишешь текст, либо молчишь.

Есть две вещи неподъемные, но только в их направлении и совершаются все достойные усилия: нельзя повысить уровень и нельзя ускорить время. В спорте я люблю наблюдать за лицом прыгуна в высоту. Или штангиста. Мне это напоминает то, что делает человек в жизни, занимается ли он семейной жизнью, культурой, бизнесом, политикой. В этом корчении под штангой или падении на мат есть замечательная функция, которая исполняется на разных уровнях. Я беседовал со спортсменами, которых обычно откладывают по интеллекту на нижнюю полку, — ничего подобного! Каждый человек, который брал планку, знает про жизнь то же, что и я. И мы тут же будем, особенно если рюмку принять, друг другу мычать от невыразимости этого усилия. Никто еще в этой жизни ничего не сделал за деньги, за карьеру, за все эти пошлые амбиции. Все создано именно этим спортивным импульсом, хотя потом может выплачиваться и гонорар… Если я сам что-то делаю, я радостно забываю это и испытываю только право на жизнь — самый большой гонорар, который я могу получить.

Я упорствую в убеждении, что русская литература потому велика, что непрофессиональна. Она вся состоит из образцов, а не из профессиональных изделий.

Мне близка судьба Юрия Казакова. Для него последними образцами русской литературы были Чехов и Бунин, в эту яму улеглось слишком много литературных судеб, и гений Юрия Казакова пошел на восстановление самой возможности писать на столь же высоком уровне. Я думаю, что тоже могу кому-то пригодиться — по моим текстам можно от полного нуля прийти к какому-то пониманию.

Об интернете и Боге

— Ну интернет-то у нас был совсем всегда. Бог — это и есть интернет. Хотя интернет-то — не Бог! А Бог… Когда человек верует, он связан со всем, так что ничего нового в интернете нет.

№ 470 / Василий АВЧЕНКО / 06 декабря 2018
Статьи из этого номера:

​Вопросы есть…

Подробнее

​…ответов нет

Подробнее

​Последний классик

Подробнее