История

​Падение Пекина

«Усмирение Китая»: маленькая победоносная война 1900 года в записках военкоров Янчевецкого и Тагеева

​Падение Пекина

Есть войны незнаменитые. Для одних не нашлось летописцев (поручик Толстой оказался на бастионах Севастополя, а не Петропавловска-Камчатского, где тоже шла Крымская война), другие попали в тень еще более масштабных событий, о третьих мы сами стараемся не вспоминать. Участие России в подавлении «боксерского» восстания в Китае — как раз последний случай, потому что с Китаем мы дружим. Вот и недавнее 50-летие конфликта на Даманском в Приморье отметили — говорят, по рекомендации откуда-то сверху, чуть ли не из МИДа — в полуподпольном режиме, без лишнего шума.

Книга «Усмирение Китая. 1900», вышедшая в серии «Доступная историческая библиотека» издательства «Пятый Рим», интересна не только сама по себе, но и с точки зрения сегодняшних политических реалий.

Большую часть книги составляют законченные в 1902 году записки «У стен недвижного Китая» журналиста и востоковеда Дмитрия Янчевецкого, который в качестве военкора был свидетелем и участником событий лета 1900 года. Меньшую — «Корень зла. Царские опричники на Дальнем Востоке» Бориса Тагеева, другого военкора и востоковеда (его труд был издан в 1909 году в Париже под псевдонимом Рустам-Бек). Если Янчевецкий славит русскую армию, то Тагеев выставляет царских солдат, офицеров и генералов толпой бестолковых трусов, хвастунов и мародеров. В предисловии к книге доктор политических наук Василий Молодяков, отметив, что «никто из пишущих о войне или политике не бывает не то что объективен, а просто бескорыстен», упомянул: Тагееву, использовавшему лишь черную краску, верится меньше. Да и попал он на Дальний Восток лишь в 1904-м и поэтому активно пользовался сплетнями.

Первопричиной «боксерского» мятежа следует назвать действия Запада — Англии и Франции, которые в XIX веке методично грабили Китай при помощи «опиумных войн». Перестав быть хозяевами на своей земле, китайцы восстали. В ответ на убийства иностранцев, китайцев-христиан и осаду дипломатических миссий выглядящий ныне диковато альянс Италии, США, Франции, Австро-Венгрии, Японии, Германии, России и Англии ввел в северный Китай войска (в это время уже строились КВЖД, Харбин, Порт-Артур, Дальний — начинался проект «Желтороссия»; Россия не желала терять свои позиции в Маньчжурии, чем, видимо, и объясняется ее вхождение в коалицию). Причем французы привезли в Китай отряды «аннамитов» из Вьетнама, англичане погнали в бой сипаев из Индии…

Официальный Пекин вел себя двусмысленно. «Правительство явно играет двойную игру. Оно наказывает как тех, кто поддерживает боксеров открыто, так и тех, кто их преследует слишком энергично», — сообщил Янчевецкому полковник, военный разведчик Константин Вогак. В какой-то момент правительственные войска в Тяньцзине и Пекине стали на сторону «боксеров», а богдыхан издал указ о войне против иностранных держав; международная полицейская акция фактически превратилась в войну европейско-японского альянса против Китая.

Сам термин «восстание боксеров» свидетельствует о нашем закоренелом евроцентризме — никаких боксеров в Китае сроду не было. Символом борьбы против засилья иностранцев стал сжатый кулак — отсюда и «боксеры». Янчевецкий резонно предпочитает термин «ихэтуанцы» (от «и хэ туань» — «дружина правды и согласия»), называя мятежников «ослепленными патриотами, ведущими свою родину к погибели».

«На некоторых европейских домах появились пометки, сделанные кровью. Это знак, что помеченный дом обречен на сожжение, а его обитатели на гибель. Много китайских семей, принявших христианство, поголовно вырезаны…» — так начинался бунт в Тяньцзине. Считая интервенцию оправданной из-за беспредела «боксеров», Янчевецкий видит истоками бунта агрессию и презрение Европы по отношению к Китаю: «На самых мирных землепашцев и торговцев, двести лет ни на кого не нападавших и ненавидевших войну, ополчились племена Азии, Европы и Америки». Хотя китайцы изобрели порох, не они придумали начинять им фугасы; и когда нервный доктор возмущается тем, что китайцы обстреливают госпиталь, раненый офицер резонно возражает: «Цивилизованные европейцы столько лет не признавали никаких основных и человеческих прав за китайцами, не уважали ни их национальных чувств, ни религиозных, ни политических, грубо издевались над их самыми священными обычаями и законами и отнимали и расхищали у них все, что только могли, — и вы хотите, чтобы в такое разнузданное и беззаконное время, которое называется войной, китайцы верили, что мы будем признавать какие-то законы и права, которые мы постоянно нарушали во время мира…» Ни о каких джентльменских правилах на этой войне речи не шло. Обе стороны даже не брали пленных — только убивали. «Хотя европейские народы и любят кичиться своим просвещением и христианством, однако в 1900 году в городах и деревнях Китая они ничем не доказали своей особенной просвещенности и цивилизации и их образ действий ничем не отличался от образа действий их врагов — китайцев», — констатирует Янчевецкий.

В середине ХХ века Китай, став наконец независимым, сделал выводы: чтобы выжить, стране надо быть единой и сильной.

Осада европейских кварталов Тяньцзиня, штурм фортов Таку, в котором участвовала канонерка «Кореец» (позже прославленная участием в последнем бою «Варяга»), взятие «старым боевым и славным кавказцем» генералом Николаем Линевичем Пекина 1 августа, занятие русскими порта Инкоу, поход генерала Суботича на Мукден… — репортажи Янчевецкого порой превращаются в окопную прозу, предваряющую Гумилева, Несмелова и советскую «лейтенантскую» литературу. Он — не только наблюдатель и участник, но и очарованный странник. Поддерживая политику России («единственное государство, которое может стать действительным и вековым другом китайцев»), он сочувственно относится к Китаю и холодно — к союзникам-англичанам. Дело тут не в личных симпатиях, а в российской геополитической традиции, для которой «грустный и случайный эпизод» 1900 года — случайность, тогда как противостояние с Западом — закономерность («Несмотря на вековую дружбу России с Китаем, в 1900 году русские гранаты первые громили ворота Северной столицы. Будем надеяться, что эти гранаты были и последние»). Даже на Дальнем Востоке Россия соперничала не столько с азиатами, сколько с традиционным противником — Европой. Неудивительно, что между союзниками не было доверия, причем «почин таким отношениям положили инициаторы многих международных недоразумений — англичане», которые относились «весьма ревниво» к доминирующему положению русских.

Как ни странно, лучшими союзниками русских в китайском походе стали японцы: «Главными действующими силами, которые вынесли на себе всю тяжесть международной экспедиции… — были русские и японцы… Пекин был взят кровью и потом двух верных союзников — русских и японцев, с которыми мы впервые, под огнем и ядрами, испытали братство по оружию». Англичане и американцы вошли в Пекин позже, без боя.

Что до прото-диссидента Тагеева, то он явно перегибает палку, уподобляясь телеканалу НТВ времен первой чеченской войны, откровенно громившему «федералов». Янчевецкий — куда взвешеннее, да и при всем своем ура-патриотизме он честно рассказывает, например, о разграблении поверженных городов. Тяньцзинь: «Грабили не только в домах, поспешно покинутых в последнюю минуту со всем добром китайскими купцами, чиновниками и всякими горожанами, но грабили и в домах, в которых еще жили хозяева. В китайцах не уважали никаких человеческих прав. Установился какой-то странный средневековый взгляд, что с китайцами можно все делать. Их считали за какую-то жалкую тварь, которую можно и даже должно безнаказанно преследовать, насиловать и даже можно убивать, если она осмелится сопротивляться. У китайцев отымали все, что им принадлежало: серебро, шелковое платье и все более или менее ценное. Если хозяева не хотели показывать, где у них хранится добро, то им грозили ружьями и позорили их жен и дочерей. К сожалению, грабили и бесчинствовали представители всех наций». Пекин: «Несмотря на все усилия отдельных командиров, благодаря разноплеменному составу войск, вкоренившемуся презрению к китайцам и отсутствию единой власти над международными отрядами, — не было никакой возможности прекратить грабеж столицы и насилия над жителями… Солдаты говорили, что китайцы не люди, и поэтому позволяли себе всякие бесчинства… Врывались в покинутые и не покинутые дома, в которых еще жили люди, грабили и вымогали всякое добро. Зато много таких солдат, попавших в руки мстительным китайцам, не вернулось обратно и пропало без вести».

В любом случае столкновение позиций двух авторов создает интересный стереоэффект.

В одном, пожалуй, нельзя не согласиться с Тагеевым: головокружение от легкого успеха в Китае стало одной из причин исхода Русско-японской войны; триумф Пекина обернулся трагедией Порт-Артура. Для Тагеева именно поход 1900 года — «корень зла», обусловивший крах русской армии в 1905 году. Военачальники, усмирившие «боксеров», на новой восточной войне проявили себя не просто слабо, но предательски: тот же генерал Анатолий Стессель, сдавший японцам Порт-Артур и осужденный за это (китайские чиновники и военачальники, не сумевшие отстоять Пекин, вели себя иначе: многие покончили с собой, не выдержав позора). Геополитические ошибки России пришлось исправлять позже — в 1945 году.

А ведь Янчевецкий предупреждал: «Организация военного дела у японцев превосходна» (хотя тут же отмечал: «Насколько японцы в бою храбры, настолько же они и невыносливы в походе… Японцы, по-видимому, опасны и стремительны только в первом ударе, но они быстро слабеют, и для следующих ударов у них не хватает сил и энергии»). На контингенты из других стран Янчевецкий глядел свысока: «Английские индусы, может быть, годятся только в обозные погонщики или в маркитанты»; «Американцы… не могут ходить так, как русские, и уже отстали от нас на целый переход вместе с англичанами». Хотя при всей своей вере в исключительные качества русской армии Янчевецкий старался быть объективным. Он указал, например, на то странное обстоятельство, что у русских вообще не было карт местности, где пришлось воевать, — их приходилось просить у японцев.

Книга «Усмирение Китая» могла бы остудить сегодняшних синофобов (по Янчевецкому — «так называемых знатоков Китая»), твердящих о «желтой опасности». Ведь это русская армия брала китайскую столицу — не наоборот; на чем же основан нынешний страх перед Китаем — не на исторической ли вине Европы перед ним?

Общее у антагонистов Янчевецкого и Тагеева — не только то, что оба не считали китайскую кампанию праведной. Жизни их завершились схожим образом. Янчевецкий в 1937 году был арестован и на волю уже не вышел (между тем пять лет спустя его брат, писатель Василий Ян, в свое время служивший у Колчака в чине полковника, получит за роман о Чингисхане Сталинскую премию). Тагеева, вернувшегося из эмиграции уже в Советскую Россию, расстреляли как шпиона в 1938-м. Много лет спустя обоих реабилитировали.

№ 496 / Василий АВЧЕНКО / 06 июня 2019
Статьи из этого номера:

​Падение Пекина

Подробнее

​Новый дом и море

Подробнее

​Антарктида в кадре

Подробнее