Культура

​Андрей Рудалёв: Нужно преодолевать нигилизм!

«Литературе навязывается короткое дыхание», — считает литературный критик

​Андрей Рудалёв: Нужно преодолевать нигилизм!

Гостем второго фестиваля «Литература Тихоокеанской России», прошедшего во Владивостоке, стал литературный критик из Архангельска, публицист Андрей Рудалёв (р. 1975), автор книги «4 выстрела. Писатели нового тысячелетия» («Молодая гвардия», 2018). Ниже — фрагменты его выступления перед владивостокской аудиторией.

О географии: «Надо усиливать горизонтальные связи»

— Воплотилась моя мечта — съездить во Владивосток, объять, пощупать тело моей большой страны. География огромной страны — это и благо, и в то же время она может кем-то восприниматься как бремя. У нас есть масса стереотипов, в том числе географического плана. Престижный путь для нас, жителей Севера, — переехать в Петербург или Москву, а дальше — куда-нибудь за рубеж… Но есть ведь и другие векторы — освоение пространства своей Родины. Вроде бы простые слова, но они должны быть прочувствованы людьми. Мы все зациклены на Москве. Во Владивостоке я увидел баннеры — «Купить недвижимость в Петербурге и Москве». У нас в Архангельске — то же самое. Мы все стремимся туда, никто не стремится ездить по стране, постигать этот большой мир. Важно усиливать горизонтальные связи между регионами, ломать географические стереотипы. Все хотят летом съездить на юг — а почему не на север? «Мороз и солнце — день чудесный» — формула русской гармонии, сформулированная Пушкиным. В Соловецком морском музее сформулирована русская идея. Там есть карта, на которой изображены удочки, закинутые с Русского Севера в Сибирь и на Дальний Восток. Вот это приращение территорий, новых лоскутков для ткани единого полотна страны — очень важный момент.

О современной русской литературе: «Пишутся классические тексты»

— Избавление от нигилизма по отношению к современной литературе — важное психотерапевтическое действие. В свое время я преодолел свои внутренние стереотипы и, уйдя от древнерусской литературы, начал подступаться к современности. Мне казалось, что это даже не отсветы чего-то великого, а профанация. Постоянно хотелось сбежать, спрятаться в бронежилеты классиков. Но я устоял и понял, что история, культура, литература творятся сейчас — нашими словами, нашими трудами.

Это важный момент — преодоление раскола, разлада, проходящего через всю историю отечественной культуры. После раскола существовало много старообрядческих толков. Многие бежали в глушь, в леса, на болота… На Севере был такой толк раскольников — «дырники». Они в своей избе проковыряют дырочку, молятся этому лучику света и думают, что это эманация Божества, а все, что за стенами происходит, — это бесы. А может быть, там не бесы, а что-то важное, грандиозное происходит?

Меня сильно расстраивает тенденция идеологической литературы. Таких текстов достаточно много, это меня сильно печалит. В свое время ругали советскую литературу за чрезмерную идеологизированность. Хотя к многим авторам это не относится — они могли и в 60-е, и в 70-е, и в 80-е сказать практически все, что угодно; когда читаешь Федора Абрамова, который писал о зэках, Шукшина или Бондарева, который в 80-х предвидел разрушение страны и будущие катаклизмы, — понимаешь, что все это было не так. А сейчас идеологическая литература пошла со стороны не тех авторов, которые условно — за советское, как Сергей Шаргунов, который написал биографию Валентина Катаева, Захар Прилепин, написавший биографию Леонида Леонова, или Василий Авченко, написавший биографию Александра Фадеева. Когда тот же Прилепин писал свою «Обитель», у многих, в том числе и у меня, были опасения, что это станет каким-то идеологическим лубком. Но он действительно сумел подключиться к многоголосице того времени. Сегодня «советские реваншисты» признают любые точки зрения, а те, кто за свободу, за дискуссионность, — не готовы к этому. Открываешь книгу Дмитрия Быкова, названную по имени летнего месяца, и понимаешь, что здесь нет никакого отношения к реальности 1930-х годов, а есть лишь личная версия, личная идеологема. Или «Китаист» Елены Чижовой — заидеологизированный текст.

Ощущение общего литературного процесса существует. Раздается много голосов, что художественная литература уже не выполняет прежних функций, что есть много других источников информации… Здесь — большая площадка для вызовов. Это, во-первых, жесткая конкуренция: соцсети, телевидение, визуальные вещи. Сама литература пребывает в уникальной ситуации, которой не было во времена древнерусской книжности, в XIX веке, в советские годы. Имею в виду зависимость даже не от бизнеса, а от издательских корпораций, от годового цикла премиальных сюжетов. Литературе навязывается короткое дыхание: мы ориентируемся на модные тексты, вышедшие в этом году, а если они вышли в прошлом или позапрошлом году — вроде бы они устаревают. Высказывание художественной литературы все больше приближается к журналистике. Происходит наслоение годовых пластов: опубликовались тексты, дальше их забивает тиной следующего года, и мы не видим каких-то важных вещей. Но литература — все-таки долгоиграющая прошивка мозгов, то, что сшивает русскую цивилизацию. Нужно избавиться от нигилизма по отношению к современной литературе и увидеть, что и сегодня создаются классические тексты.

Этот год кажется неплохим: у Андрея Рубанова вышел роман «Финист Ясный Сокол», у Захара Прилепина отличная книга «Некоторые не попадут в ад». «Рымба» Александра Бушковского из Карелии — тоже, на мой взгляд, отличный роман, хотя его ругают некоторые московские и питерские снобы.

О критике: «Нельзя замыкаться только на разговорах о книгах»

— Не люблю «плача Ярославны» по поводу того, что умерла литература, умерла критика… Все в наших руках, все зависит от нас. Буквально полчаса назад я еще раз понял важность института критики. Могут сказать, что все это — междусобойчик, дело частного характера, но вот сейчас коллеги из Южной Кореи и Китая на круглом столе сетовали на то, что нет критериев: они не понимают, что переводить из русской литературы. Ориентируются на премиальные списки, но они часто не являются показателем качества текста. Институт критики, рекомендации профессионального сообщества, в том числе для продвижения отечественной литературы за рубеж, — это очень важно.

Блогосфера и соцсети — это, наверное, другая инстанция, сиюминутный разговор о чем-то. Критика — это коньяк, настаивавшийся несколько лет, а высказывание блогера — молодое вино. Хорошо, что возникает такая конкуренция, потому что есть большая опасность замкнуться во внутреннюю литературную нору, разговаривать там с двумя-тремя коллегами и думать о собственной значимости. Нельзя замыкаться только на разговорах о текстах — это происходит для чего-то. В России литература всегда была больше, чем литературой. Сейчас, может быть, многое изменилось. Но, опять же, в наших руках — вывести разговор о литературе за рамки этого внутреннего поля.

Об энергиях распада: «Возможны новые разломы»

— Сейчас меня заботит тема распада Советского Союза: конец 80-х, начало 90-х, то, что я называю «временем распада», — это условное название будущего большого текста. Мы видим повышенный интерес к этому времени. Кто-то ностальгирует и ходит на митинги с красными знаменами. Мы оглядываемся на прошлое как на время вопросов, на которые не было дано ответов. С другой стороны, мы понимаем, что сейчас мы находимся на пороге каких-то событий, которые схожи с тем временем. Поэтому звучит даже не эхо — может произойти повтор, «день сурка». Вот и в литературе чуть не каждый второй текст обращается к 1980-м годам: Алексей Варламов — «Душа моя Павел», Александр Архангельский — «Бюро проверки», Роман Сенчин — «Дождь в Париже»… В новой книге я хочу посмотреть, как эта тема осмысляется в литературных произведениях, и понять, как она развивалась через основные тексты своего времени. Академик Сахаров, горбачёвское «новое мышление», Солженицын, публицистический сборник «Иного не дано»… Будет и много личного — переживания ребёнка, выросшего в глубокой провинции, на Русском Севере. В нашем Северодвинске каждый год строилось по шесть-восемь атомных подводных лодок, там жили гордые большие люди, которых собирали со всей территории страны. Ощущение, что ты живешь в глубокой провинции, но одновременно в центре мира, и весь мир смотрит на тебя, — оно в какой-то момент прервалось, в линии жизни людей произошел слом, они оказались маргиналами, выброшенными из жизни. Я видел строителей огромных субмарин, отцов семейств, которые в одночасье были растоптаны, унижены, влачили жалкое существование — даже не от получки до получки, а раз в несколько месяцев выдавалась одна десятая часть зарплаты. На заводе «Севмаш» было даже понятие «пашаевки» — директор завода Давид Гусейнович Пашаев ввел на предприятии собственную валюту, на которую можно было в столовой отовариться, получить хлеб, накормить семью. Если еще есть картошка со своего огорода — можно жить. Моя задача — попытаться разобраться с событиями того времени. Вопросов много: как могло произойти, что воспитывали одного человека, был большой морально-этический посыл, а наружу вышло человеческое подполье, человеческое зло, случился моментальный развал по самому худшему сценарию, — в чем причина? Притом надо понимать закон сохранения энергии: в 1991 году точка не поставлена, энергии распада по-прежнему бушуют. Они идут параллельно с русской историей, периодически вклиниваются и совершают разломы. Мы, повторю, стоим на пороге возможных новых разломов. Моя сверхидея — совершить своего рода заговор или молитву на неповторение этих событий.

№ 498 / Егор КУЗЬМИЧЕВ / 20 июня 2019
Статьи из этого номера:

​Правому рулю дали отсрочку

Подробнее

​По трапу в порт

Подробнее

​Андрей Рудалёв: Нужно преодолевать нигилизм!

Подробнее