Культура

​До красной строки, до упора­

Памяти ярких фигур литературного Владивостока — поэта Геннадия Лысенко и критика Александра Лобычева

​До красной строки, до упора­

В июле нас покинул прекрасный человек, замечательный филолог, критик Александр Лобычев. В последнее время он занимался созданием Музея литературы русского Востока, а несколько ранее прочел в Приморской картинной галерее цикл лекций о писателях и художниках. Одна из них была посвящена великолепному владивостокскому поэту Геннадию Лысенко. 31 августа исполнилось ровно 40 лет с того дня, как он добровольно ушел из жизни. К этой дате мы планировали подготовить публикацию памяти Лысенко на основе лекции Лобычева. Но расшифровывать и редактировать запись пришлось уже без него… Сегодня мы публикуем — в сокращении — текст этой лекции. В память и о Геннадии Михайловиче Лысенко (1942–1978), и об Александре Михайловиче Лобычеве (1958–2018).

О мифе Лысенко

— Не существует искусства без мифа. Приморью, конечно, повезло с этой фигурой, уже ставшей мифической…

Прошло много лет, но при произнесении этого имени всегда возникает искра, причем часто разделяющая людей на лагеря. Одни считают, что Лысенко — это такой рабочий, пролетарский поэт. Другие считают, что это всего лишь маска, Лысенко — художник удивительного лирического дара, и сводить его к маске рабочего поэта — это просто преступление. Я, например, так считаю.

Есть люди, которые его помнят как очень интеллигентного и деликатного в общении человека. Другие вспоминают его в какие-то буйные периоды жизни, когда он приходил изрезанный, в крови… И стихи Лысенко, и образ его — ну никак не хотят гаснуть, умирать, прятаться за пеленой лет. В нем сошлось все, что нужно для настоящего, яркого, живого образа русского поэта, — и блестящие стихи, и судьба. Лысенко становится в ряд тех поэтов, в судьбе которых трудно отделить поэзию от судьбы, они бросают друг на друга отсвет.

Писатели и поэты Александр Плетнёв, Юрий Кашук, Геннадий Лысенко. Приморье, начало 1970-х. Из архива Александра Лобычева

О детстве и тюрьме

— Вообще о Лысенко написано достаточно много. Когда мы в «Рубеже» собирались издавать книгу избранного Лысенко (сборник «До красной строки, до упора» вышел во владивостокском издательстве «Рубеж» в 2012 году. — Ред.), мы с Сашей Колесовым (руководитель «Рубежа». — Ред.) сначала планировали сделать двухтомник. В первый том вошли бы стихи, во второй — статьи о Лысенко, воспоминания о нем, критика. Но… финансы и… В общем, не сложилось. Хотя эта идея — сделать двухтомник — мне кажется, все равно будет висеть в воздухе, потому что много о нем написано — спорного, противоречивого и в то же время очень интересного. Кроме того, у Лысенко остался целый том прозы — около 600 машинописных страниц, шесть повестей и 14 рассказов. Была опубликована только одна повесть — «Барабанщики» — и один рассказ, в «Литературном Владивостоке» и «Дальнем Востоке». Смысл его прозы — в автобиографичности. Художественный уровень их, скажем так… Это более слабая сторона творчества Лысенко по сравнению с поэзией. Издать, конечно, надо трехтомник: поэзия, проза и статьи о нем.

Александр Киреев, бывший военный, поэт, прозаик, живущий сейчас в Анисимовке, написал о Лысенко первое биографическое сочинение, оно напечатано в альманахе «Рубеж». Я благодарен ему, хотя он там бесконечно полемизирует и со мной, и с Кашуком (поэт Юрий Кашук, 1937–1991. — Ред.). Он первый выстроил биографию Лысенко, пообщавшись с вдовой, с близкими людьми…

Лысенко родился в 1942 году в селе Барано-Оренбургском, его чаще зовут просто Барановка, это Пограничный район Приморья. Отец был недальневосточник — Михаил, а по документам Мефодий Лысенко, он служил на Дальнем Востоке. Мать — из коренных дальневосточников, по фамилии Зверева.

В советское время была выигрышная тема — щеголять трудным детством. Лысенко вспоминал об этом довольно редко, но говорил об этом настолько точно и выразительно, что это становилось не столько фактом биографии, сколько совершенно потрясающей поэзией:

На возраст не делайте скидки,

Не ставьте мне возраст в вину,

Я помню суровые нитки,

Как старшие помнят войну…

После войны отец демобилизовался, они уехали на родину, куда-то в Поволжье. Папа был, судя по всему, очень гулящим мужиком, и они там долго не задержались. После войны они с матерью вернулись на Дальний Восток, папа пообещал, что вернется за ними — и не приехал никогда. Поэтому такая безотцовщина была. И очень рано, в 1950 году, умерла мать. Лысенко воспитывался сначала у тетки, потом у бабки, затем оказался в интернате в Гродеково. Интернат он не окончил, ушел с какими-то геологами работать… Потом он вдруг оказывается в ремесленном училище во Владивостоке, где готовили мотористов морских. Их отправили на картошку, случилась драка курсантов с местными. Зачинщиком оказался Геннадий Лысенко, по крайней мере, он не отпирался из-за своего характера или вообще взял чью-то вину на себя. Его посадили на три года. Сидел он в Галёнках, проявил сноровистый характер, рисовал карикатуры на лагерную администрацию, в конце концов его привезли в город и посадили в тюрьму во Владивостоке, где он досиживал. Когда он выходит, во Владивостоке его земляк-милиционер устраивает его на работу, селит к себе в общежитие, там он знакомится с Аллой — своей будущей женой, она работала библиотекарем, они женятся, живут в общежитии… Но судьба не дремлет. Геннадий работает на Дальзаводе — сначала художником-оформителем, потому что рисовать он любил всегда, потом ему показалось, что это не мужское занятие, и он пошел в шаровой цех, это покраска, а затем работал вообще в литейно-обрубочном цехе… Он ввязывается в драку возле пивной, ему дают два года условно. Третья отсидка не заставила себя ждать — возле общежития он связывается опять же с каким-то ментом, и ему дают год. В итоге получается, что сидел он четыре года и еще два условно.

О рождении поэта

— Сидел он где-то здесь недалеко, кажется, в Приморском. Там ему повезло: он погрузился в чтение, в нем проснулась жажда стихов и слова. Замполит лагеря пристроил его в библиотеку, тогда же начинаются первые литературные опыты. Он признавался, что на него мощнейшее впечатление произвел ранний Маяковский. Хотя, пожалуй, нигде у него влияние Маяковского особенно не проявляется. Может быть, только в одном стихотворении, которое я запомнил, когда впервые купил книжку Лысенко «Крыша над головой», которая вышла сразу после его смерти. Я появился во Владивостоке 31 августа 1979 года — ровно через год после того, как он ушел из жизни. Я еще никого здесь не знал, никаких литературных кругов, но сразу же понял, что это поэт чрезвычайно интересный. Это к спору о том, рабочий он поэт, не рабочий… Он, конечно, лирик потрясающей силы, и, даже когда он писал о работе, несмотря на некоторые риторичность и пафос, это стихотворение действительно мощное и действительно искреннее. Оно сейчас звучит по-советски диковатым, но поэтической силой и эмоциональностью все равно захватывает:

…Чтобы не ради тех деньжат,

Что учтены в тарифной сетке,

Я лично чувствовал, как сжат

Гигантский мускул пятилетки.

Выйдя из лагеря, он вернулся на Дальзавод и попал в литературное объединение при Дальзаводе. Им поначалу руководил Юрий Кашук, который и стал главным учителем, исследователем и пропагандистом Лысенко. Фигура Кашука в соседстве с Лысенко вызывает очень сильные эмоции, потому что у определенной части литературной среды сложилось мнение, что Кашук едва ли не испортил, или не так сказал о нем, или не так воспитывал… Другие считают, что влияние Кашука на Лысенко было мощнейшим. Ничего кашуковского в стихах Лысенко не найти — в стихах Лысенко вообще отголосков почти нет, это поразительно. Но Кашук учил его преданности поэзии, поэтической культуре и вообще культуре. Вначале все идет хорошо, человек воспитывается, затем, когда он понимает, что он «сам-с-усам», у него начинается отторжение, некий протест. Фаликов (Илья Фаликов, поэт, литературовед, родился в 1942 году во Владивостоке, с 1970-х живет в Москве. — Ред.) вспоминал, что Кашук перебарщивал с менторством, учил жить, воспитывал, участвовал в его судьбе «до страсти присвоения»… Тем не менее Кашук понял, что это лирик необыкновенно сильного и оригинального голоса. Лысенко был лириком, что составляет саму соль поэзии, само ее таинственное вещество, которое превращает зарифмованные или незарифмованные строчки в поэзию. Вот этим он владел, это в нем жило…

Александр Лобычев в мастерской художника Сергея Черкасова, 2013 год. За спиной – портрет Геннадия Лысенко. Фото Валерия Малиновского


Он ушел с Дальзавода, у него вышла первая книжка — «Проталина» в Дальиздате. Через год буквально у него выходит в Москве, в издательстве «Современник», книжка «Листок подорожника», что, в общем, для молодых поэтов из провинции — достаточно редкий случай. Его принимают в Союз писателей, все идет хорошо… Его взяли под крыло не только Кашук и не только Плетнёв — наш удивительный, мощный прозаик, который жил в Артеме (Александр Плетнёв, 1933–2012, автор известного романа «Шахта». — Ред.). В 1974 году было совещание молодых писателей в Иркутске, где присутствовали и Распутин, и Астафьев, они узнали Лысенко и высоко оценили. Очень высоко ценил стихи Лысенко Владимир Соколов — замечательный советский поэт, сейчас забытый, блестящий лирик…

На вольных хлебах Лысенко пробыл недолго, начался кризис. Он работал на катере «Алмаз» Портофлота матросом 1-го класса. Потом он ушел с этого катера. У него раздрай в семье — то ли выгнали, то ли ушел… Князев (Лев Князев, 1926–2012, прозаик, долгое время возглавлял Приморское отделение Союза писателей СССР. — Ред.) сыграл достаточно странную роль в его судьбе — и хорошую, и не очень. С одной стороны, в 1968 году, когда Гена прислал стихи из лагеря, Князев тут же поставил их в газету «Тихоокеанский комсомолец», что, конечно, было мощнейшей поддержкой. А с другой стороны, были какие-то моменты… Но он его пристроил на номинальную должность завхоза в Союзе писателей, жить-то негде было ему. Лысенко там и ночевал в Союзе (на Алеутской, 19. — Ред.), числился завхозом где-то четыре месяца — с весны 1978 года по день смерти.

О гибели

— Этот вопрос, который благожелательные читатели и литературоведы пытаются затушевать и как бы убрать из поля зрения… Ну ради бога. Но для того, чтобы понять человека, его судьбу… А еще больше, скажу честно, чтобы в себе разобраться. Для чего мы всматриваемся в эти трагические изломы? Для чего вообще стихи читаем? Наверное, для того, чтобы услышать то, что мы сами себе то ли боимся сказать, то ли не умеем…

Кашук в своей статье «Что посеял — того не пожну», которая вышла в 1982 году в «Литучёбе», выводит три момента: возрастной кризис, творческий, ну и драматические любовные отношения. Никакой тайны тут нет, известны две поэтессы, обе очень талантливые, — Таня Вассунина и Валя Андриуц. У Вали сын от Гены Лысенко остался… И вот этот клубок — драма в семье, что делать с собственным творчеством и так далее, — все это сошлось 31 августа (Лысенко покончил с собой там же, в Союзе писателей на Алеутской. — Ред.).

Началась эпопея с похоронами. А Гена незадолго до этого потерял портфель с документами. В общем, были всяческие проблемы, а потом… Поэт, фигура одиозная, тут еще и самоубийство, закрытый город, Советский Союз вокруг… И начальство крайкомовское приказало: никаких оркестров, хоронить тихо, и даже, как говорит Плетнёв, запретили произносить речи. Стали на Морском хоронить, и все молчат. Плетнёв не выдержал и сказал все, что думал, — по поводу и начальства, и поэта, и судьбы, по-шахтерски все это высказал…

Нужно вспомнить добрым словом Геннадия Малых, редактора Дальиздата, он был близким другом Лысенко. У него были связи с Дальзаводом, его усилиями там была отлита надгробная плита из бронзы и помещена на Морском кладбище. Я в 90-х годах там побывал, меня Гена Малых отвел, мы еле нашли. Помню, тогда еще подумал, что эта бронзовая плита может не уцелеть…

Одна из последних фотографий Геннадия Лысенко. Из архива Александра Колесова


Кашук в своей статье писал о поэтической судьбе, он называл это с горечью и болью «люмпенством», когда молодые поэты, не желая участвовать в социальной жизни, уходили в пьянство, в дворники и так далее. Мне запомнилось обсуждение этой статьи в Союзе писателей, я еще студентом был. Четыре года прошло после смерти Лысенко, эта судьба оставалась во всех занозой… Лев Князев зачем-то говорил: да он сумасшедший был, у меня справка есть. Кто-то говорил: да какой Гена поэт? Выбежала молодая поэтесса, которая с ним дружила еще в Дальиздате, и устроила какую-то безумную истерику… Замечательный писатель Станислав Балабин сказал: мы тут гадаем, почему да отчего, а когда человек кончает с собой, не бывает одной причины. Это какой-то клубок проблем, и что там перевешивало — неизвестно… Я тогда впервые столкнулся вплотную с Союзом писателей, вообще с литературной жизнью… Я не в том смысле, что она была ужасной. Она была нормальной. По крайней мере, она была — сейчас-то нет вообще никакой.

О стихах Лысенко

— Возник поэт удивительной свежести. Он как бы не знает, что у нас такие-то темы приветствуются, а такие-то не приветствуются. Он, несущий в себе весь этот мир, просто пришел и заговорил. Это редчайший случай: он моментально заговорил абсолютно своим, органичным, естественным голосом. Это не риторическая поэзия, не рассчитанная на эффект, хотя он умел найти неожиданную красивую метафору, особенно закончить ею, и тем не менее это была речь человека, который приготовил ее именно для тебя: ты с ним сидишь тет-а-тет, и он с тобой разговаривает. И разговаривает о таких вещах, о которых ты не смог, боялся, стеснялся сказать, а он за тебя эти стихи проговаривает, и ты чувствуешь облегчение, потому что за тебя это сказано…

Автобиография, написанная Геннадием Лысенко


Еще один момент об истоках. Эти сравнения с Рубцовым бесконечные, и я их повторял, к своему стыду, — все это такая чушь! Он ревновал к Рубцову, и судьба очень похожая, он его любил, и книжку зачитал рубцовскую, но он совершенно на него не похож. Рубцов — вообще жуткий поэт, такой готический, поэт застывшего, оцепеневшего мира, очень сильный поэт, интересный. А когда читаешь стихи Лысенко, кажется, что они сейчас рождаются, оттого в них и шероховатости, и неточности. Здесь какая-то веточка прилипла, здесь что-то еще…

Он очень любил военных поэтов: Гудзенко, Майоров, Кульчицкий, Межиров… И вот эта интонация какой-то обнаженной искренности… Искренность — не совсем то слово, графоманы, например, очень искренни, но никакая искренность не может создать искусство. Но когда у человека есть дар и если он еще искренне им пользуется… Это вообще у советского поколения 60–70-х годов — фронтовая поэтика, фронтовые образы. На войну опирались как на последнюю меру честности. У него есть очень яркие образы, например:

Листва осенняя редела,

Как список роты на войне…

Или одно из самых последних стихотворений:

…Пришла пора для рукопашной

Все силы мобилизовать.

Ну, мобилизовал он их для другого… Или самые ранние, но с такими же ассоциациями стихи:

Опять я — необстрелянный солдат,

Запыхавшийся, с пульсом учащенным…

Осень — достаточно любимое у поэтов время года, но у Лысенко она обладает каким-то особым цветом и звучанием. Не знаю, связано ли это с тем, что он в 60-х годах занимался рисованием, даже писал маслом, потом его дружба с художниками… Он совершенно потрясающе давал вот эту окраску мира окружающего. Один из лучших поэтов, который ощутил самое нутро вот этой женственной природы нашего Приморья. Причем он никогда не использовал экзотики, она у него всего один раз встречается:

…Могу представить лист женьшеня,

Когда он тигром вдавлен в грязь.

Это был талант, который делал поэзию из ничего, из своего состояния:

Какой-то растерянный холод,

Какой-то рассеянный свет… — не знаю, для меня это абсолютное Приморье.

И осень у него — какая-то особая:

Осень лебединым эхолотом

Промеряет синь октябрьских луж.

Я опять плутаю по болотам,

Поминая добрым словом сушь…

Его любовные стихи — они иногда с провалами вкуса, но это мне на самом деле очень нравится сейчас. Бродский как-то сказал, что вкус — это для портных. Поэт такого уровня, как Лысенко, рождает первородные вещи. Он не стилизует, он из живой материи рождает стихи, и тут не до вкуса. Последние любовные стихи, на мой взгляд, иногда очень хороши:

И этой линии в судьбе

Не сможет выразить прямая;

Я нужен все-таки тебе,

А вот зачем — не понимаю.

И сам — не против уж, не за,

Лишь верится неутомимо,

Что и фальшивая слеза

Смывает со щеки часть грима.

№ 457 / Василий АВЧЕНКО / 06 сентября 2018
Статьи из этого номера:

​До красной строки, до упора­

Подробнее

​Катамаран в Пусан

Подробнее

​Расширяя границы

Подробнее