Место событий

​Последнее испытание

Его судьба приберегла, когда казалось, что все самое страшное уже позади

​Последнее испытание

В цикле материалов о ставшем уже легендарном рейсе дизель-электрохода «Василий Головнин» в антарктические моря «Новая газета во Владивостоке» рассказала практически обо всех испытаниях, выпавших в этот раз на долю экипажа. Осталось рассказать о последнем, случившемся, когда до порта назначения было, казалось бы, уже рукой подать.

Здесь трудно подобрать слова, чтобы не сорваться в неуместный пафос, но, вместе с тем, попытаться адекватно передать ту ситуацию, в которой оказалось судно. Так, наверное, всегда бывает, когда оказываешься на грани.

…За время нахождения в дрейфующем поле (приблизительно неделя с 15 по 22 апреля) «Головнин» унесло на запад примерно на 300 километров — именно в этом направлении двигался массив льда, удаляя судно от цели, порта Кейптаун. Тем не менее, вырвавшись из ледового плена, дизель-электроход лег курсом на мыс Доброй Надежды, полагая ориентировочно за 10–12 дней — экономичным ходом и в зависимости от погоды — прибыть в порт назначения.

Первая неделя движения прошла в беспрерывном сопровождении огромных одиноких айсбергов, которые наблюдались вплоть до 53-го градуса южной широты (это как у нас они плавали бы по всему Охотскому морю), а также в привыкании к возобновившейся качке — во льдах такого явления нет по определению. Болтало то слабее, то сильнее; в целом привычно и ожидаемо — ну а чего еще ждать от предзимней южной Атлантики? Настоящее действо судьба приберегла на праздники.

Прогноз, пришедший в последний апрельский день, не сулил ничего хорошего: впереди по курсу набирал силу шторм с мощными порывами ветра и потенциальной волной до 10 метров. Как и предполагает в таких случаях хорошая морская практика, капитан судна Иксан Юсупов принял решение изменить курс — подвернуть так, чтобы максимально возможно разойтись с надвигающимся ненастьем. Вместо северо-северо-востока судно малыми ходами — по сути, просто удерживаясь против волны, — пошло на запад, временно и медленно удаляясь от цели.

Но и ураган тоже подвернул.

Да, теперь это уже был ураган, причем чудовищной силы, что стало понятно в ночь с 1 на 2 мая.

Еще в наступающей тьме было видно, как потрясающе красив беснующийся океан, сколько оттенков черного, синего, голубого, изумрудного, белого в каждой волне. Пароход то валится в бортовой и килевой качке одновременно, то мелко скачет, как норовистая лошадка. При ударах волны под задранный на гребне корпус, судно нещадно вибрирует и содрогается. Но еще — терпимо. Все вещи на всякий случай вроде бы надежно раскреплены, бояться, кажется, нечего.

Однако в половину пятого утра просыпаюсь от летающих по каюте чемодана и стула, последний прилетел непосредственно в койку, не самое приятное ощущение. На койке итак непросто раскрепиться: тебя все время перекатывает от переборки к бортику, притом что у меня койка стоит продольно относительно корпуса судна. Медленно светает, и в иллюминаторе начинают прорисовываться волны, которые то перекрывают горизонт как таковой, то уходят куда-то в океанскую преисподнюю. Низкие черные тучи и абсолютно белое кипящее море.

Перемещаться по судну можно, только расперевшись руками в переборки или крепко держась за поручни.

На обоих камбузах (российском и индийском), в столовой и в кают-компании полетела посуда, стулья перемещаются в свободном полете, на камбузе индусов вырвало стеллаж с посудой и приправами, побив все вдребезги и покрыв палубу ровным смешанным слоем. Крен на оба борта достигает 40 градусов. Как говорится, земля уходит из-под ног. Но здесь земли нет, до нее еще очень далеко.

Из пароходства приходит свежая карта погоды; она даже не красная — по силе ветра, она густо малиновая. Мы на западном краю этой «малины», ураганный шторм постепенно смещается к востоку.

Ветер и волна находятся в районе той условной отметки, которая называется «критично для мореплавания».

Машина работает на максимуме, что вызывает обоснованную тревогу деда (стармеха) Сергея Шерепенко: когда корма взлетает, винт оголяется, резко падает нагрузка на него, а это опасно при электродвижении, потому что регуляторы не успевают отреагировать. Дед сам встает на телеграф и чуть убавляет, судно тут же разворачивает лагом к 15–18-метровым волнам (чуть ниже стандартной панельной «хрущевки»). Дед скрипит зубами и снова добавляет до предела.

Обед выдается сухим пайком: банка тушенки, хлеб, коробка сока. Шторм тем временем наваливается с новой силой. Судно — под 170 метров длины, 10 тысяч тонн веса — швыряет, как щепку, из стороны в сторону, курс снова на северо-запад, носом к волне. И то же меню из сухого пайка на ужин.

По шкале Бофорта (именно по ней определяет силу ненастья весь судоходный мир) ветер силой в 28 метров в секунду — это жестокий шторм. А выше 32 — ураган. В разъясняющей сноске написано: ветер производит опустошительные разрушения. А если здесь постоянный ветер 33–38 и порывы далеко за 40 метров в секунду — это как должно описываться? Плотник Николай Калмыков, опытнейший морячина, признается: я не верил, когда мне говорили, что на куполе в Антарктиде ветер доходит до 50 метров и даже бывает чуть выше; а тут у нас на борту фиксируется 48 метров… Прошу оценить ситуацию дублера капитана Станислава Кравца, у которого четверть века капитанского стажа, из них 10 лет — в Антарктиде. Он говорит: «Понимаешь, шкала определений упирается в 12-балльный шторм; дальше просто шкалы нет. Что я еще могу сказать?..»

Две нижние палубы: палуба камбуза и следующая над ней палуба столовой и кают первого уровня залиты водой. Десятки тонн ее ежесекундно обрушиваются на бак, когда судно валится вниз с высокой волны и зарывается в следующую. А уж с бака вода проникает в надстройку.

Теперь главное — пережить ночь: прошлая была очень тяжела тем, что во тьме крайне сложно определить направление волны и всегда существует опасность оказаться лагом (бортом) к очередному гигантскому валу. Бьют прожектора, но их мощности и дальнобойности явно не хватает.

Характерная деталь: у нас на Дальнем Востоке тайфун движется с большой скоростью, он крепко выдает, но и быстро проходит. Здесь же циклон смещается еле-еле, и если уж он накрыл, то бесчинствовать будет несколько суток практически на одном месте; поэтому вторые сутки не можем покинуть зону шторма.

И капитан, и дублер признаются, что это один из самых серьезных штормов, в которые им доводилось попадать; для большинства же членов экипажа — несмотря на то, что в основном здесь очень опытные моряки — это невиданное прежде зрелище и испытание.

В голову лезут разные мысли, которые, очевидно посещают осужденного на казнь: все ли успел, все ли сделал, кто будет особенно сильно переживать, если не дай бог что. Еще думаешь о том, что в шторма доводилось попадать и прежде — в Охотском и Беринговом морях, на переходах через весь Тихий океан — до Австралии и обратно. Но там ты всегда отдаешь себе отчет в том, что: а) берег относительно близок, б) находишься в районе активного судоходства. И если опять же не дай бог что, в течение часа-двух над тобой повиснут вертолеты, подойдут спасатели; главное — эти час-два продержаться в шлюпке или на плоту. Здесь же, в южной Атлантике, на помощь не придет никто — судоходные пути жмутся к ближайшему берегу, до которого тысяча миль…

Утром 3 мая — остатки шторма, по-прежнему качает, но уже не так сильно, небо пока все черное, хотя и в разрывах.

Кравец на мостике рассуждает про вчерашнее: «Очень плохая история. Ветер за 40 — это настоящий атас. Нужен более детальный прогноз — и чаще, и точнее. Мы же оказались в ловушке, когда отступать или обходить было уже поздно. Так можно и пароход потерять…»

В час дня вдруг начинается снежный заряд. Впереди по курсу море золотится от солнца, а у нас валится снег, причем довольно активно. Бог ты мой, мы ж на широте Владивостока. А море по-прежнему в белых бурунах, все никак не успокоится.

Судно изрядно побито штормом. Вторые сутки палуба камбуза залита водой. Побиты лампочки, проблемы с электричеством, у экипажа разбилась масса техники — ноутбуки, чайники, разные электроприборы.

Еще в день шторма заметил, что на нашей палубе в двери одной из кают индийцев выбита нижняя филёнка; подумал: ну, бывает, может, дверь во время шторма заклинило, они испугались, выбили филёнку — она для этого и делается. Оказывается, нет. Индиец проснулся, спросонок попытался встать, тут судно резко кинуло на волне, и его так швырнуло, что он эту филёнку выбил головой. Потерял сознание, к счастью, откачали. А я-то проснулся только тогда, когда чемодан и стул начали летать по каюте…

Шторм наделал бед и в ангаре. У украинского Ка-32 лопнуло одно из креплений, и этим креплением ему насквозь пробило одну из лопастей. А им по приходе надо перелететь с борта в аэропорт, там они будут вертолет разбирать и готовить к транспортировке в Европу. Благо жесткость не задета, лонжерон цел, дырка, условно, в «мягкой» ткани. Второй день латают дырку — специальные клеи, жидкое стекло, потом будут зашкуривать и красить. У юаровцев была в ангаре своя каморка, где среди прочего стояла бочка, в которую сливали отработанные масла и прочие жидкости. Во время шторма дверь (видимо, была плохо зафиксирована) распахнулась, бочка перепрыгнула через довольно высокий комингс и начала гулять по ангару. Как она не разбила в щепки их легкий пластиковый вертолет — просто чудо. Поносилась какое-то время и раскрепилась в углу. Зато теперь и ангар, и вертолетная площадка залиты чем-то маслянистым, и в качку там не то что ходить, устоять невозможно.

...4-й механик Саша Жуков (матерый морячина, даром что 4-й) спрашивает: «Напишешь в своей газетке, как мы все чуть не потопли?..» Пишу вот, Саша.

На самом деле, как рассказывают те, кто работает в «яме» (машине), мы и вправду были на волосок от гибели. В разгар шторма, когда судно клало на оба борта до 40 градусов, у них начало заливать ГРЩ (главный распределительный щит). Дизель-электроход — это значит электрическое движение. Если бы мы обесточились, а это могло произойти в любую секунду, судно стало бы абсолютно неуправляемым, а это значит — практически гарантированное опрокидывание. Чем и как механики и электромеханики, мотористы и электрики закрывали и спасали щитовую, не знаю. И даже спрашивать боюсь.

И все время вспоминаю Конецкого, который в конце одной из повестей пишет: нам все время чуть-чуть не хватало везения, весь рейс, чуть-чуть…

Нам вроде бы хватило везения: мы все-таки пришли в Кейптаун. Хоть и с потерями, но пришли.

А потом, по возвращении во Владивосток, тебя спрашивают: ты что так поседел-то?..

Бывает.

Закат накануне шторма

№ 494 / Андрей ОСТРОВСКИЙ / 23 мая 2019
Статьи из этого номера:

​Последнее испытание

Подробнее

​Мосты прошлого и будущего

Подробнее

​ЛиТР, еще ЛиТР…

Подробнее