Общество

Александр Латкин: житие экономиста на фоне смены политических формаций

Ведущий специалист в области экономики региона считает, что Путин должен извиниться перед приморцами

Александр Латкин: житие экономиста на фоне смены политических формаций


5 октября исполнилось 65 лет директору Института международного бизнеса и экономики ВГУЭС Александру Павловичу Латкину. Нет такой области бизнеса в Приморье и такой территории, где бы мужики, окунувшиеся в бизнес и получившие на этой ниве первые оплеухи, не обращались за советом или бизнес-планом к Латкину. Палыч, который сам любит всех звать по отчеству, может быть, самый влиятельный экономист региона и уж самый «цитируемый» точно. Только администрация края (хоть предыдущая, хоть нынешняя) отрапортует об очередных победах на экономическом фронте, как Латкин не может удержаться, чтобы не прокомментировать эти успехи таким образом, что иной раз получается: «Да, мы развиваемся, но только в какую сторону?» И это все потому, что опытнейший Палыч никак не научится отличать пропаганду, которая всегда подчеркивает успехи и положительные тенденции, от экономики. Он видит не только ту статистику, что приятна глазу начальства, но и ту, что неприятна. Дав какую-нибудь точную и резкую оценку, широко процитированную прессой, Латкин, довольный своей прозорливостью, некоторое время сияет, а потом вдруг, сообразив, «на кого он замахнулся», сереет и некоторое время ждет ответного удара. Но нынешние нравы экономические дискуссии еще позволяют. Более того, Латкина призывают на совет: «Вот ты тут все раскритиковал, а теперь научи, коли умный, а как надо»

Вся его жизнь и труды укладываются в: родился при Сталине, учился при Хрущеве, работал в крайкоме партии и Дальневосточном отделении Академии наук при Брежневе, «докторствовал» по экономике при Горбачеве, Ельцине, Путине, Медведеве. Интересно ведь, как жил и менялся человек, который вначале искренне верил и учил тому, что плановая экономика советского образца самая надежная, а потом пришел к выводу, что нет, рыночная экономика самая эффективная. И на примере 90-х и «нулевых» убедился, что в нашей стране ни план и соцсоревнование, ни конкуренция и свободный рынок не столь важны, как политическая воля и ответственность.
Привожу наш разговор без моих вопросов, возражений и реплик, пусть устами Латкина говорит эпоха.

…Мои корни — это Сибирь, Красноярский край, Ачинский район. Там жили мои деды, но во время раскулачивания их отправили на российский Дальний Восток. Ехали, шли на телегах и добрались до Приморского края. И тут забились в самый дальний закуток — в Терней. Там моя мама вышла замуж, появились дети, а затем в поисках лучшей доли семья перебралась на Амур. И вот Амур, по сути дела, моя родина, Николаевск-на-Амуре — там родился я. И не в родильном доме, а бабушка меня принимала в избушке на курьих ножках. Сестер у меня, к сожалению, нет, а нас, мальчишек, у матери (она была без образования, закончила один класс сельской школы, умела читать и писать) было пятеро. С этим счастьем она вошла в войну. Отец не воевал на западном фронте, его оставили здесь прикрывать Дальний Восток от японцев. И так случилось, что он рано нас оставил — скончался, когда мне было два месяца. Жили в глухой деревне, было очень тяжело. Я помню, когда я был несмышленым мальчишкой, мы оттуда, из нижнего Амура, перебирались на пароходе колесном по Амуру ближе к Хабаровску — там жила родная сестра мамы, она была замужем за офицером, пообещали помогать. Всех детей, кроме меня, самого младшего, мама оставила в Комсомольске-на-Амуре, в детдоме. Я хорошо помню, как они бежали за пароходом по берегу — не хотели оставаться. Потом один брат скончался от болезни, и нас осталось четверо. Сейчас нас осталось двое — я и старший брат.

Я с хорошим аттестатом окончил школу в 16 лет и приехал во Владивосток. Это был 1962 год. Здесь у меня брат плавал на пассажирском теплоходе «Приамурье» и ходил на Сахалин. Я готовился к экзаменам в каюте, совершая рейсы, и сдал вступительные экзамены в ДВПИ — на специальность «Электропривод и автоматизация», но не прошел по конкурсу. Но в этом же году благодаря добрым людям я поступил на вечернее отделение Дальневосточного университета — на математический.

Учился на вечернем до полдесятого, потом — в рабочее общежитие Дальзавода. Там занимался до часу ночи, а в 6 утра подъем — и на завод, где моими инструментами были кувалда и газосварка… Когда отремонтированный корабль или подводная лодка выходили из дока сухого, это наполняло такой энергетикой, что хотелось работать, работать и работать.

Через год пригласил начальник цеха Басков: «Смотрю, как ты таскаешь газовые баллоны, боюсь — надорвешься. Я думаю, тебе надо идти учиться на дневное, чтобы ты не потерялся в этой жизни. Дам тебе рекомендацию, чтобы ты пошел на кораблестроительный».

Тогда все после поступления в технический вуз первый год должны были и учиться, и работать на заводе, чтобы руками знали свою будущую профессию, а не только по учебникам. На 4–5-м курсе я возглавлял научное студенческое общество ДВПИ. Меня вызвал проректор по науке Комиссаров: «Сейчас новое такое веяние — создание студенческих конструкторских бюро. В Прибалтике уже есть, а у нас нет». Кстати говоря, одним из сотрудников моего конструкторского бюро был Геннадий Иннокентьевич Лазарев. И, в частности, уже через год работы мы вместе с океанологическим институтом ДВНЦ создали первый необитаемый глубоководный аппарат. Это было начало 70-х годов прошлого столетия.

Параллельно с работой в конструкторском бюро я поступил заочно в аспирантуру по строительной механике корабля. Когда первый раз пришел читать лекции вечерникам, они стояли в коридоре и после звонка не заходили в аудиторию. Я робко сказал: «Ребята, вы заходите!», а они: «Преподавателя нет…» Через три года работы в этом КБ меня пригласили на освобожденную комсомольскую работу в краевой комитет комсомола. И вскоре я защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата технических наук.

Эта защита многое изменила в моей жизни. Во-первых, сразу меня позвали в Центральный комитет комсомола, побеседовали: и квартиру в течение года обещали дать в Москве, и должность хорошую в отделе по работе с научной молодежью. Но я отказался. На Дальнем Востоке мои корни.

Вернулся я домой, а мне говорят: «Тебя вызывают в крайком партии». Со мной лично беседовал Виктор Павлович Ломакин, тогда первый секретарь Приморского крайкома партии. И опять сделал совершенно неожиданное для меня предложение стать куратором Дальневосточного научного центра в отделе науки и учебных заведений крайкома партии и представил меня председателю ДВНЦ, тогда им был член-корреспондент Академии наук Андрей Петрович Капица. Благодаря этой работе я познакомился с выдающимися людьми. Это Виктор Иванович Ильичев, который впоследствии стал академиком и работал долго и директором Тихоокеанского океанологического института, и президентом нашего Дальневосточного отделения Российской академии наук. И Алексей Викторович Жирмунский, который создавал Институт биологии моря, и Виктор Львович Пильчук — директор Института автоматики и процессов управления, и многие другие ученые.

А потом меня назначили на «самостоятельную работу», я стал вторым секретарем Советского райкома партии. И по понедельникам к нам на планерки в райком собирались директора крупнейших оборонных заводов, что были тогда на Второй Речке… Я и сейчас глубоко убежден, что благодаря этим заводам и научно-исследовательским институтам тогда было создано огромное количество качественных рабочих мест для Владивостока.

Я начал работать над докторской диссертацией и пошел к Ломакину, чтобы он разрешил мне устроиться простым научным сотрудником в Институт экономики океана. Но Виктор Петрович сказал: «Партия кадрами не разбрасывается. Пойдешь работать главным ученым секретарем Дальневосточного научного центра».

В ту пору председателем президиума был известный ученый, геолог Николай Алексеевич Шило. Вместе с ним мы работали многие годы; тогда надо было и докторскую формировать, она как раз была в том же направлении, чем я и занимался, — это управление крупными региональными научно-техническими комплексами. Тогда ощущалось динамичное развитие всего Дальнего Востока. Все казалось очень оптимистичным.

Я рад, что большая часть моей жизни пришлась на период расцвета социализма и развития советского Дальнего Востока.

Интересно, конечно, сравнить. Приезжал Горбачев и ставил перед нами задачу создать здесь высокоэффективный производственный комплекс. А через несколько лет приезжал Ельцин, и уже ему из зала ставили задачу:

— Вы нам, регионам, свободу дадите?

Тогда многие полагали, что если оставить в Приморье собираемые здесь налоги и другие федеральные платежи, создать здесь особую экономическую зону, то край сразу расцветет.

И Ельцин с трибуны сказал:

— Чего-чего, а вот этого хоть сколько. Берите всю свободу, развивайтесь как хотите. Главное, живите хорошо…

Эти образы перед моими глазами до сих пор. И в моей монографии «Времена несбывшихся надежд» я анализировал ошибки этих реформ, которые не позволили решить главную задачу рыночных преобразований — создать эффективные предприятия.

…Как экономист я видел, что СССР идет к концу. Уже наступала пора дать свободу предпринимательству, хоть это и было разрушением всех идеологических основ. Плановая экономика себя исчерпала. В советскую пору руководить Приморьем было и сложно и легко. Москва формировала бюджеты предприятиям и ассортимент продукции. О сбыте никто не задумывался. Он был гарантирован государством.

И вот вам пример. Я стоял у истоков создания в Приморье завода по производству пива. Его долго строили, но, когда запустили, выяснилось, что одна технологическая линия выпускала в час 12 тысяч бутылок пива, а таких линий было три. Я тогда еще удивился: а кто же все это выпьет? Завод проработал три дня и встал. И никакое соцсоревнование не помогло сбыть товар. А почему такой огромный завод был построен? Да потому, что Ломакин на совещании в Ростове-на-Дону увидел такой завод и захотел такой же.

Скажу страшные слова: никто не исследовал рынок. Построили же во Владивостоке инструментальный завод и фарфоровую фабрику. Все сырье для них завозилось за тысячи километров, не считаясь с затратами, а вся продукция вывозилась тоже на тысячи километров, потому что на месте ей сбыта не было.

Я помню, на рыбокомбинате меня девушки спрашивали: «Вот вы, ученый, экономист, объясните, почему у нас себестоимость консервной банки «сайра бланшированная в масле» рубль двадцать, а стоит она в магазине 90 копеек». Никто не понимал этой экономики. Ведь партия заявляла: «Вы работайте, проблемы ценообразования мы за вас решим!» И я этим девушкам-рыбообработчицам говорил уклончиво: «А вы добейтесь, чтобы себе-
стоимость банки сайры была рубль десять, а не рубль двадцать копеек, и пять копеек мы отдадим вам на зарплату…»

…И на пике своего развития СССР рухнул. Все прекрасно понимали, что мы отстаем в промышленности в ряде отраслей потому, что у нас ниже производительность труда. И чтобы ее поднять, старались закупать самое современное оборудование, чтобы станочный парк обновлялся не раз в двадцать лет, а раз в семь, как в Германии. Но не хватало на это денег. И к 1990 году мы почувствовали, что или все рухнет, или нужно экономику принципиально менять.…

Увы, ни за 500 дней, как в программе Явлинского, ни за десять лет мы так и не пришли к тем образцам, которые для себя выбирали, например, в американской или японской системе экономики. Миллионы людей на своей шкуре узнали, что капитализм именно такой, как рассказывал товарищ Маркс: за прибыль в двести процентов человек готов продать родную жену, а за тысячу — убить свою мать. И у нас сейчас миллиардеров — как в приличной развитой стране. Но миллионы других людей оказались ограбленными и с трудом выбрались из нищеты, да и то не все.

Ошибки были допущены самые наивные. Создавать тот же огромный фарфоровый завод при советской власти во Владивостоке было расточительно с точки зрения экономики. Но и когда предприятия Приморья почти полностью лишились оборонного заказа — это уже было подлостью, которую экономикой не оправдаешь. Рубль заслонил человека. Ведь на Дальнем Востоке 60 процентов валового продукта давала оборонная промышленность. 70 процентов рабочих мест — это тоже оборонная промышленность. И надо было понимать, что государство не может лишить Дальний Восток госзаказа. Иначе люди с голода помрут. А у нас госзаказ был переориентирован в Северодвинск, Санкт-Петербург и другие города центральной России, ведь всё стали измерять экономической целесообразностью, забыв, что дальневосточные и сибирские заводы спасли нашу страну во время Великой Отечественной войны.
Вторая цепь ошибок — это либерализация внешнеэкономической деятельности. И в итоге что? Миллиарды рублей, вложенные в мелиорацию земель на Дальнем Востоке, пошли прахом. А через границу пошла дешевая сельхозпродукция. Кто будет выращивать рис в Приморье, если его можно получить из КНР или Вьетнама? Мол, наше сельское хозяйство — неэффективно; да оно в любой стране неэффективно без поддержки государством своего крестьянина. Вы в Японии попробуйте в магазине найти китайские овощи, фрукты или рис.

Мы поломали прежнюю политическую систему. Мы полагали, что так же, как в экономике все расставит на свои места конкуренция, так и в политике все решат «свободные выборы». А они были настолько свободные от ответственности, что их сразу же начали подтасовывать. Даже на выборах президента. Подтасовывали и оправдывали тем, что иначе «страна вернется вспять». И все избиратели поняли, что голосовать нет смысла. Выборы превратились в фарс, и потихоньку от них отказались на самых узловых моментах, например на выборах губернаторов…

Сейчас сложилась странная ситуация. Я читаю все, что заявляют наши руководители, и с каждым из них мне хочется согласиться. Нынешнюю экономическую политику государства я поддерживаю, но не понимаю и не разделяю методов ее реализации. Опять слова с делом расходятся, как в советские времена.

Перед нами вновь стоит задача тотальной модернизации нашей экономики. Эта задача стояла и перед Советским Союзом. Но тогда мы по некоторым параметрам были номер один в мире.

У нас не срабатывает тот самый механизм, что в правильной рыночной экономике заставляет предпринимателя рваться вперед и производить самую передовую продукцию. Наш АвтоВАЗ сохраняет производство моделей, которые были созданы сорок лет назад, а «Тойота» каждые три года выпускает обновленную модель.

Возьмем рыбодобычу и рыбопереработку. Лозунг дня — «Квота под киль». Есть судно, построенное в России, — получаешь квоту. Напряглись — и на заводе «Звезда» построили траулер. В итоге он получился очень дорогим и недоработанным. Казалось бы, передовое предприятие, опытные инженеры и рабочие. И я представляю чувства заводских инженеров: «Да мы атомные подлодки ремонтируем, нам этот траулер — тьфу, раз плюнуть…» Построили и с помпой передали рыбакам. В итоге на путину на нем выходить нельзя. Оказывается, надо следить за рынком и не просто строить траулер, а строить лучше тех, что строятся в Штатах или Корее.

Хорошо, построили мы судно в России. Собственник судна учтет в цене на рыбу затраты на строительство этого судна. А построить у нас получается дороже, потому что производительность труда у нас в несколько раз ниже. И так раскручивается механизм роста цен на рыбопродукцию.

Почему в Москве рыба дешевле, чем в Приморье? Потому что Юрий Михайлович Лужков, недавно не оправдавший доверие президента, проявил мудрость. Он собрал предпринимателей и сказал: «А почему это в Москве рыба и икра дорогие? Так не должно быть!» Это, конечно, постановка вопроса политическая, но за этим последовало и экономическое решение.

Казалось бы, по всем параметрам чем дальше от района промысла, тем дороже доставка. Но это если на поезде через весь Транссиб. Лужков говорит: «Вы полетите на Камчатку, Сахалин и до начала путины заключите долгосрочные договоры с рыбаками. Заплатите вперед, и это уже будет дешевле». Более того, он дал льготный бюджетный кредит. И эти предприниматели в Сингапуре арендуют рефрижератор, и судно идет на места промысла, забирает рыбу с добывающих судов и держит курс на Петербург. 20 тысяч тонн в трюмах судна, а в железнодорожном составе — три тысячи. Пусть не 15 суток, а 40, но рыбе-то все равно, она заморожена. Зато доставка обходится дешевле в несколько раз.

К нам, во Владивосток, рыба с промысла тоже поступает не по железной дороге, а морем. Но здесь никто не может найти решения, достойного опального Лужкова…

Каждый год мы обсуждаем, как развернуть в крае глубокую переработку рыбы. И парадокс в том, что губернатор искренне заинтересован в развитии такой переработки рыбопродукции в крае. И отдельные успехи есть, но в целом ситуация — мы сильно отстаем. Губернатор даже пообещал: если предприятие перерабатывает 90 процентов улова на берегу, то он из бюджета готов компенсировать затраты на внедрение технологий, ведь это же увеличение рабочих мест. Но что-то пока рыбные отделы наших магазинов выглядят совсем не так, как в Корее или Японии.

Еще одна наша проблема, может быть, самая важная. Не хватает политической воли и смелости нашим руководителям признать свои ошибки. Не хотят свои признавать — пусть скажут деликатно: мой зам (или пом) ошибся. Признать. Без этого не сделать правильных выводов. Вот я не понимаю: президент проводит важнейшее совещание, а на нем главы правительства нет. Потом Путин откуда-то приезжает и проводит уже свое заседание по этому поводу. У нас президент только говорит или управляет страной? Путин съездил на Камчатку, а потом Медведев туда же и на ту же тему.

Я думаю, что Путин должен был бы извиниться перед приморцами, что был вынужден в угоду интересам владельцев крупного автобизнеса разнести в пух и прах мелкий. При этом поломали систему занятости населения Приморского края. А это население без всякой госпомощи, брошенное на выживание здесь, за десять лет создало образцовые предприятия малого и среднего бизнеса, которые занимались закупкой, перевозкой, ремонтом, обслуживанием, перегоном и т. д. японских автомобилей.

Нельзя подсовывать завод «Соллерс» как решение проблемы. Это же смешно. Десятки тысяч людей на Дальнем Востоке потеряли работу в автобизнесе, а им взамен предложили несколько сот рабочих мест на автозаводе. Вы только подумайте, у человека было свое дело, а ему предлагают взамен должность слесаря по прикручиванию бамперов. В 2010 году завод должен выпустить 15 тысяч авто. А к 2012 году 40 тысяч авто. Не выпустит он их. Чем больше он будет здесь выпускать автомобилей, а потом перевозить их на запад через всю страну, тем больше он будет нести издержек и затрат. А это экономически нецелесообразно. Хозяева «Соллерса» — они ведь капиталисты. И если из каких-то политических мотивов они пообещали и перенесли часть своего производства во Владивосток, то из экономических соображений они сделают все, чтобы минимизировать потери. С одной стороны, сообщается, что во Владивостоке выпущено уже 6 тысяч корейских внедорожников, а с другой — признается, что только 86 автомобилей куплено дальневосточниками. И, кстати, очень интересно было бы узнать: а сколько операций на этом заводе производится в ходе «производства» автомобиля? и какие? Боюсь, в гаражах, где собирают «распилы» и «конструктора», технологических операций больше.

Нашим лидерам не хватает жесткой воли. Объявили кампанию по сокращению госрасходов на штат госслужащих, чиновников. Обещано сократить более 100 тысяч человек. Товарищи губернаторы, выступите на ТВ и доложите, сколько человек будет сокращено до конца года.

Вот президент проводит совещание и говорит: вернуть садики и базы отдыха детям. Ему докладывают: не можем, бизнес все выкупил. В советский период и в любом другом государстве, если президент поставил задачу, то действия были бы такие. Вот вы, господа губернаторы и мэры, продали, вот вам месяц срок — найдите возможность вернуть. Думаете, невозможно? Вспомните, когда Сергею Михайловичу Дарькину сказали, что народ не должен оставаться без зарплаты в Светлогорье, Сергей Михайлович за пару дней нашел решение и деньги, пусть и самым фантастическим путем, людям выплатил. 50 детских садов обещал построить мэр Владивостока. Но ведь дешевле и быстрее было бы вернуть прежние садики, чем строить новые.

Медведев так и сказал: «Вы найдите возможность». Уверяю вас, если бы он ножкой притопнул — нашли бы быстро.

Мы жили и продолжаем жить в состоянии эйфории и уверенности, что без нас не сможет прожить ни один инвестор. Настолько мы привлекательный край. Да, у нас общие инвестиции в Приморье в 2008–2009 годах увеличились в 2,2 раза, но при этом объем иностранных инвестиций упал в десять раз. Недавно приезжали корейские инвесторы и предлагали вложить свой капитал в строительство жилого квартала в бухте Патрокл и в отдельные объекты АТЭС. Наши долго вели с ними переговоры, но ни к чему не пришли.

И я вспомнил, что за последние двадцать лет у нас подход к инвесторам не изменился. Мы боимся проторговаться. А ведь инвесторы рискуют больше, чем мы. Наш риск в том, что инвестор разорится. Мы его деньгами рискуем, а он — своими. И мы хотим сразу себя от его неуспеха «гарантировать». И при переговорах, а я на многих присутствовал, так и читается на лицах наших ответственных товарищей два чувства. Первое: «Зачем ты, дурак, к нам идешь?» И второе: «Сейчас мы тебе цену заломим, проверим, а вообще-то деньги у тебя есть?»

Корейцы рвутся к нам арендовать пахотные земли и начать производство сельхозпродукции. А мы им такую арендную ставку предлагаем, словно они золотые слитки собираются выращивать. Да пусть эти инвесторы на первых порах вообще ничего не платят за аренду, но создадут производство и рабочие места. А года через три, когда дело станет на ноги, можно посмотреть, какой должна быть аренда.

Нужен взгляд на перспективу, а у нас бизнес смотрит себе под ноги. В итоге экономическая наука, которая занимается перспективным планированием, у нас в крае остается невостребованной. И мои коллеги уезжают из Владивостока в Хабаровск, Москву, Питер или за границу. Пока в крае не изменится отношение к экономической науке, не изменится и экономика…

№ 54 / Калачинский Андрей / 07 октября 2010
Статьи из этого номера:

В «десятку»

Подробнее

Новая национальная забава

Подробнее

Стоять бояться

Подробнее