История

​Британцы в «Солитер-доге»

«Тщета» Уильяма Джерхарди как владивостокский текст

​Британцы в «Солитер-доге»

Английские экспедиционные войска во Владивостоке. 1918-1919 гг.


Роман английского писателя Уильяма Джерхарди (1895–1977) «Тщета», русский перевод которого выпущен владивостокским издательством «Валентин», примечателен уже тем, что значительная часть его действия происходит во Владивостоке, — нечастый случай для зарубежной литературы.

Дело, во-первых, в том, что Уильям Джерхарди (или Герхарди; сам он называл себя «Джерхарди», как было принято в его семье, но признавал, что с точки зрения норм английского языка «Герхарди» предпочтительнее; в русских переводах — то так, то этак) — почти наш соотечественник: родился в Санкт-Петербурге в семье коммерсанта — выходца из Бельгии, жил в России до 1913 года. Естественно, владел русским.

Во-вторых, в том, что он вскоре, в революционный период, попал в Россию снова. Как пишет Википедия, «с военной миссией побывал в Сибири». «Военная миссия» — это интервенция, «Сибирь» — все, что восточнее Урала.

И «Тщета» (1922), и продолжающие ее «Полиглоты» (1925), и монография Джерхарди о Чехове (1923) написаны на русском топливе. Однако в России — на своей то ли второй, то ли первой родине — Джерхарди известен мало.

«Порт… выглядел серым и безнадежным»

«Тщета» (Futility), снабженная подзаголовком «Роман на русские темы», — дебют писателя. Автор сразу оговаривается: «я» в книге — не я, и мы вынуждены ему верить, но лишь до известной степени — слишком уж схожи биографии автора и героя: «Выращенный и обученный в России, да и родившийся в ней же, так вышло, у британских родителей (с примешавшейся неанглийской фамилией в придачу!)». В России героя — он служит в военно-морском флоте Британии и перед самой революцией попадает в Петроград «с особой миссией» — зовут Андреем Андреичем. Называя интервенцию в Россию «приключением во тщете», он сообщает: «Мы с адмиралом и еще несколько человек… отправились в Сибирь, где предприняли череду опереточных попыток изничтожить русскую революцию».

Рассматривать книгу Джерхарди как исторический источник, конечно, не следует. Взять, скажем, описание Февральской революции. Оратор на митинге кричит о красном терроре — это в феврале-то 1917-го?

На фоне русской смуты разворачивается «санта-барбара» семейства Бурсановых, глава которого надеется с помощью англичан вернуть потерянные золотые прииски. Все оказываются в «Сибири» — во Владивостоке, где персонажами по-новому проживаются «Три сестры» (рассказчик неоднократно отсылает прямым текстом к чеховской пьесе), перетекающие в «Белую гвардию», только в интерьерах не Киева, а Владивостока.

Впрочем, Владивостока в книге немного — это скорее условная декорация. «Когда мы прибыли во Владивосток, лило как из ведра и порт, каким мы наблюдали его с борта, выглядел серым и безнадежным, как и все положение в России» — вот чуть ли не единственное описание города, а переименование британскими моряками ресторана «Золотой Рог» в «Солитер-дог» — едва ли не единственная живая городская деталь. Обозначен ряд локаций — Алеутская, Светланская, Садгород, «зеленая» гимназия (на Суйфунской, нынешней Уборевича)… — но все ограничивается упоминанием, город остается неживым, и составить представление о том, чем был Владивосток смутной поры, невозможно. Это констатация, а не претензия; автор, разумеется, не ставил задачи передавать особенности городского пульса, а если кто-то этого ждал, то это его личная проблема. О Владивостоке времен Гражданской подробно писали Асеев, Фадеев, Несмелов, об интервенции в Сибири любопытные мемуары оставил английский полковник Уорд… — ищущий обрящет.

И все-таки «Тщета» — важный и оригинальный кирпич в стене «владивостокского текста». Кратко, штрихами, Джерхарди описывает антиколчаковский мятеж чехословацкого генерала Гайды ноября 1919 года («Неумолчно тарахтели пулеметы. На вокзал и площадь перед ним наступали гайдовцы, а защищали здание юнкера из Учебно-инструкторской школы на Русском острове, которых обучали англичане. Один бесстрашный юнкер в британском хаки лежал на эстакаде, шедшей над путями, полностью на виду, и трещал из пулемета; потом затих… Наутро явилось жуткое зрелище. Снег, падавший ночью… укрывал в несколько дюймов землю и мертвых на ней…»); вступление во Владивосток красных партизан в начале 1920 года; «захват крепости японцами» — японское выступление апреля того же 1920 года.

«Единственная русская армия сейчас — армия большевиков»

Книга крайне любопытна в части изображения политической ситуации на востоке России вскоре после революции. «Я узнал, что существует некий генерал Хорват, сформировавший Всероссийское правительство, есть еще некое Сибирское правительство, с одной стороны выступающее против генерала Хорвата, а с другой — против большевиков, а кроме того наличествуют различные офицерские организации, тяготеющие к тому и другому правительствам, и некоторые из них предпочитают действовать самостоятельно, но все они с нетерпением ждут возможного вмешательства союзников», — говорит герой романа. Обращает на себя внимание едкая ирония рассказчика по отношению как к самим интервентам, так и к разношерстным белым, общее у которых только одно — то, что они против красных, причем все белые наперебой обвиняют друг друга в «покраснении».

Вот некий барон Вундерхаузен говорит: у белых и интервентов ничего не выйдет, потому что чехи (чехословацкий легион, в советской терминологии — «белочехи») и американцы — большевики. Последнее утверждение вовсе не так абсурдно, как может показаться, если учесть, что главной задачей американских интервентов в Приморье было именно сдерживание дальневосточных аппетитов японцев.

А вот домашний философ дядя Костя — об английском адмирале: «Хочет дойти до Москвы… Ладно, допустим, он дойдет, посадит конституционное российское правительство и удержит союзную армию… Войска союзников он что, до скончанья веков тут оставит? А когда они наконец уйдут, что не даст правительству рухнуть, как карточный домик, от рук населения, которое неизбежно против иностранного вмешательства?»

Князь Борисов высказывается еще жестче: «Я большевиком не был… покуда им меня вы, союзнички (интервенты. — Ред.), не сделали!» И дальше: «Почему я лично против вашего вмешательства в наши дела… да потому, что это подразумевает впечатление, будто вы способны справиться со своими». Англичане называют единственной целью интервенции «учреждение единой, неделимой национальной России через создание одной, сильной, единой русской армии», но это звучит настолько неубедительно, что вышеупомянутый князь парирует в духе философа, публициста Николая Устрялова (возглавлял пресс-бюро правительства Колчака, но уже в начале 1920 года писал, что большевизм «национализируется», парадоксальным образом продолжая имперскую политику царской России даже помимо желаний Ленина или Троцкого): «Если сегодня и есть какая-то национальная Россия, то она по другую сторону… Единственная русская армия сейчас — армия большевиков». Князя ожидаемо обвиняют в большевизме. В подобном «покраснении» — или, скорее, удивительно трезвом взгляде на вещи, причем без исторической дистанции, что замечательно вдвойне, — можно уличить и самого Джерхарди. «Чем дальше в лес, тем больше казалось, что поднять Белую Россию с колен — все равно что пытаться поставить на попа пуховую перину», — пишет он, и голос героя здесь явно сливается с авторским. Андрей Андреич шутит даже над своим шефом — адмиралом: тот «укутан в толстые одеяла, зубы в стакане с водой на тумбочке…» — но «грезит о наполеоновском марше через великую сибирскую равнину».

Напрашивается параллель с книгой французского писателя Жозефа Кесселя (1898–1979) «Дикие времена», изданной владивостокским «Рубежом» под названием «Смутные времена». Автор тоже имеет русские корни, тоже попал во Владивосток как интервент в 1919 году. Владивостока у Кесселя больше, однако слишком «клюквенного»: роковая любовь, револьверы, цыгане, кабаки, казаки… Но если Кессель писал свою книгу на склоне лет, через полвека с лишним после изображаемых событий (тут можно порассуждать о феномене ложной памяти), то Джерхарди, что называется, — по горячим следам, и ему доверия больше. Правда, и у Джерхарди находим непременные «достоевские» страсти, цыганские романсы, песни о Стеньке Разине, фантазии о русской душе и «тоску сибирских равнин». В предисловии американской писательницы Эдит Уортон (1862–1937) к «Тщете» говорилось, что русских сложно постичь по книгам: в русской литературе все слишком непонятно, в европейской — реквизит из «водки, мужиков, икон, изб» и «деревянные куклы» вместо людей. Джерхарди же, убеждена Нортон, в силу своего происхождения показал европейцам русских так, как они сами себя видят. С этим последним утверждением согласиться сложно. «Тщета» — не зеркало русского самосознания, что не умаляет ее достоинств.

№ 547 / Василий АВЧЕНКО / 18 июня 2020
Статьи из этого номера:

​Пушкарев? По этапу!

Подробнее

Бог простит?

Подробнее

​Партизанская повесть

Подробнее