История

​Человек, открывший Сахалин

130 лет назад на сахалинский берег высадился Чехов

​Человек, открывший Сахалин

Катаржане за работой. Фото, привезенное Чеховым с Сахалина

Чехов и Владивосток — ровесники: оба появились на свет 160 лет назад, в 1860-м.

130 лет назад Чехов впервые ступил на сахалинскую землю. На обратном пути побывал во Владивостоке, провел здесь несколько теплых дней в начале октября. Читал подшивки газет в библиотеке, оформлял загранпаспорт…

Если Сахалин — самый большой русский остров, то «Остров Сахалин» — самое большое произведение Чехова. Именно Чехов по-настоящему присоединил Сахалин к России, открыл его (вслед за Невельским, доказавшим, что Сахалин — остров). Создал одну из лучших документальных книг о российском Дальнем Востоке — и одновременно один из первых дальневосточных мифов.

Андрей Битов, проехавший Сахалин в 2002 году на вездеходе («Дорог не было, как и при Чехове»), заметил: эту книгу, кроме специалистов, никто не прочитал, как и пушкинскую «Историю Пугачева». «Пушкина сочли историей, а Чехова — географией. В России же эти два предмета неразделимы», — сформулировал Битов. Чеховское путешествие он назвал подвигом, добавив: «Чехов бы никогда такого слова о себе не употребил».

Чехов стал вторым после Гончарова классиком первого ряда, отправившимся на Дальний Восток. И первым, кто добровольно поехал на каторгу.

Многие сочли его идею «ненужным делом»,«дикой фантазией». Даже издатель Суворин рубил сплеча: «Сахалин никому не нужен и ни для кого не интересен». Чехов в ответ возмущался: «Наши же русские люди, исследуя Сахалин, совершали изумительные подвиги, за которые можно боготворить человека, а нам это не нужно, мы не знаем, что это за люди…»

Продолжив адмиральского секретаря Гончарова, сибирского арестанта Достоевского и ученого в погонах Пржевальского, Чехов предвосхитил Арсеньева. «Остров Сахалин», снабженный автором подзаголовком «Из путевых записок», — настоящая энциклопедия Дальнего Востока: природа, инородцы, история, статистика, личные эмоции когда очарованного, а когда и шокированного горожанина-европейца — сплав документа и лирики, который позже станет основой арсеньевского таежного нон-фикшна.

До Сахалина 30-летний писатель добирался на перекладных, потратив на дорогу 82 дня. Жюль-верновские герои за тот же срок объезжали весь мир, а тут попробуй одну Россию проедь, не увязнув и не сгинув…

Для жителя средней полосы Сахалин и сейчас — экзотика. В конце XIX века, когда эти дальневосточные края только что стали российскими, — совсем уж медвежий угол. Поездка на Сахалин казалась погружением в преисподнюю, продолжением опытов Данте. Только ад здесь оказался невыдуманным.

Чехов ехал изучать не только каторгу, но Сахалин как таковой. Открывал себе и России недавно обретенный ею край. Описывал всё: климат («Владивостокский городской голова как-то сказал мне, что у них во Владивостоке и вообще по всему восточному побережью «нет никакого климата», про Сахалин же говорят, что климата здесь нет, а есть дурная погода и что этот остров — самое ненастное место в России»), громадные лопухи, пробковое дерево, дикий виноград, черемшу, корюшку («огуречника»), лососей, «чиримсов» — креветок…

Центром интереса Чехова, тем не менее, была каторга. После по-настоящему страшных книг Шаламова и Жигулина чеховский Сахалин кажется чуть ли не курортом, но это мы из нашего времени говорим. А тогда гуманист Чехов всерьез заявлял: «Я глубоко убежден, что через 50–100 лет на пожизненность наших наказаний будут смотреть с тем же недоумением и чувством неловкости, с каким мы теперь смотрим на рвание ноздрей или лишение пальца на левой руке».

Читать «Сахалин» нужно вкупе с очерками «Из Сибири», написанными по пути туда. Они начинаются примечательным диалогом с возницей:

— Отчего у вас в Сибири так холодно?

— Богу так угодно!

Писателю трудно было считать тогдашний Дальний Восток Россией: «…Боже мой, как далека здешняя жизнь от России! Начиная с балыка из кеты, которым закусывают здесь водку, и кончая разговорами, во всем чувствуется что-то свое собственное, не русское. Пока я плыл по Амуру, у меня было такое чувство, как будто я не в России, а где-то в Патагонии или Техасе… Мне все время казалось, что склад нашей русской жизни совершенно чужд коренным амурцам, что Пушкин и Гоголь тут непонятны и потому не нужны, наша история скучна, и мы, приезжие из России, кажемся иностранцами» (хотя, заметим, еще в 1850-х Гончаров писал о Якутске: «Все-таки это Русь, хотя и сибирская Русь!», а в 1860-х Пржевальский привел слова приморских первопоселенцев: «Даст бог пообживемся, поправимся, всего будет вдоволь, так мы и здесь Россию сделаем»).

Углов писатель не обходил, в выражениях не стеснялся — да и какой бы он был иначе Чехов? Дальневосточная интеллигенция «от утра до ночи пьет водку», причем «неизящно, грубо и глупо». Женщины «жестки на ощупь» — эти слова припомнят Чехову владивостокские фельетонисты. О Томске Чехов написал: этот «скучнейший город» не стоит «гроша медного». О Николаевске-на-Амуре: единственное светлое место в истории города — само его основание. «Обыватели ведут сонную, пьяную жизнь».

На Сахалине жить «тяжело и скучно», отсюда все бегут — каторжные, поселенцы, чиновники. После были различные призывы и программы царского и советского извода; к 1991 году население Сахалинской области достигло исторического максимума — 715 тысяч человек, за последующие годы сократилось до 488. При Чехове жители Сахалина считали обетованной землей Приморье. Сегодня бегут и отсюда: с 1990-х 2,3-миллионный край без войны потерял 400 тысяч человек — и продолжает терять.

Транспортные тарифы, указывает Чехов, на Сахалине неимоверно высоки, пароходы разгружаются «томительно долго», причем это — «горькая участь всех наших восточных портов». Что-то очень знакомое?

Даже красоты природы не перебивают угнетающего ощущения: «Предубеждение против места засело так глубоко, что не только на людей, но даже на растения смотришь с сожалением, что они растут именно здесь, а не в другом месте». Это — к вопросу о психологии в том числе современных дальневосточников, столь многие из которых стремятся поскорее уехать на запад. «Предубеждение против места» — сформулировал Чехов; неужели за минувший век с лишним дальневосточная жизнь в главных своих чертах не изменилась? Или же сам писатель запрограммировал будущее в книге-матрице?

Заручившись разрешением тюремного начальства, литератор частным образом провел первое социологическое исследование Сахалина, заполнив со слов каторжан и поселенцев тысячи опросных карточек. Чехова интересовали быт, рутина, повседневность каторжного острова. Он, похоже, намеренно избегал «остросюжетности». Взять знаменитую авантюристку Соньку Золотую Ручку, встреченную здесь писателем; или офицера Карла Ландсберга — убийцу и героя, о котором в наши дни написал роман «Легионер» сахалинец Вячеслав Каликинский; или такую интереснейшую личность, как Иван Ювачёв — народоволец, писатель, отец Даниила Хармса… Антон Павлович фокусировался не на этих ярких фигурах, а на каждодневной действительности. Вот журналист Влас Дорошевич, поехавший на Сахалин через несколько лет после Чехова, использует колорит сполна, напишет и о Золотой Ручке, и о Ландсберге. Чехов же брал для своей документальной книги не исключительное, а характерное. Полностью сахалинский материал не использовал.

Это не значит, что сахалинские впечатления в его творчестве не отразились.

На Сахалин ехал не Антоша Чехонте, а уже серьезный, сложившийся автор, со «Степью» и «Ивановым» за плечами. Но все-таки по-настоящему зрелый Чехов сформирован после Сахалина — и во многом именно Сахалином.

Наиболее явно дальневосточные мотивы проявились в рассказах «Гусев» («Гусев, бессрочно отпускной рядовой, приподнимается на койке и говорит вполголоса: — Слышишь, Павел Иваныч? Мне один солдат в Сучане сказывал: ихнее судно, когда они шли, на рыбину наехало и днище себе проломило…») и «В ссылке». Судьба вышеупомянутого Ювачёва угадывается в «Рассказе неизвестного человека». В ряде произведений — «Палата № 6», «Бабы»… — появляются темы неволи, неправедного суда, преступления и наказания. А случайно ли зоолог фон Корен из «Дуэли» собирается на Дальний Восток? Говорят даже, что будто бы идею повести Чехову подсказал владивостокский городской голова Игнатий Маковский, увлекавшийся историей дуэлей…

Возвращаясь с Сахалина, Чехов во Владивостоке пил чай у видного предпринимателя швейцарского происхождения Юлия (Жюля) Бринера. Через год родится племянник Чехова — Михаил, который в США станет театральным режиссером и педагогом. Среди его учеников окажется Юл (Юлий Борисович) Бриннер — звезда Голливуда, уроженец Владивостока, внук Жюля. Юл даже напишет предисловие к книге Михаила Чехова об актерском мастерстве.

Еще одно владивостокское знакомство Чехова — Николай Матвеев-Амурский, автор первой летописи города (1910) и основатель целой поэтической династии: от Венедикта Марта и Ивана Елагина до Новеллы Матвеевой.

Сложно решить — Чехов дал больше Сахалину или Сахалин Чехову? «А ведь, кажется, — всё просахалинено», — формулировка самого писателя.

Смысл чеховского подвига можно понимать и так: не замыкайтесь на столицах, нужно увидеть всю огромную страну — до края, до низов. Не рвитесь на тайские курорты, не прячьтесь в башнях из слоновой кости — изучайте Россию.

В 1904 году литератор, военный юрист Борис Лазаревский, заброшенный судьбой в прифронтовой Владивосток, был угнетен обстановкой, ему было скучно и тоскливо. Чехов успокаивал его, писал: «Во Владивостоке в мирное время, по крайней мере, живется не скучно, по-европейски…» Хвалил рыбу и устриц, вспоминал о ките, которого наблюдал во Владивостоке с одной из сопок. «Впечатление, одним словом, осталось роскошное!»

А ведь в 1890 году, по горячим следам, Чехов писал Суворину иначе: «О Приморской области и вообще о нашем восточном побережье с его флотами, задачами и тихоокеанскими мечтаниями скажу только одно: вопиющая бедность! Бедность, невежество и ничтожество, могущие довести до отчаяния. Один честный человек на 99 воров, оскверняющих русское имя».

Чему доверять больше — моментальному впечатлению или отстоявшимся воспоминаниям? Думаю, всему сразу.

Чехов сообщал Лазаревскому, что хочет уже «в июле или в августе» снова поехать на Дальний Восток — врачом на Русско-японскую войну, «если здоровье позволит».

Здоровье не позволило. 44-летний писатель умер летом 1904 года в Германии. А ведь теоретически он мог дожить и до 1945 года, когда южный Сахалин, переданный Россией Японии по итогам войны, вошел в состав СССР.

.

№ 552 / Василий АВЧЕНКО / 23 июля 2020
Статьи из этого номера:

​Дальневосточный гамбит

Подробнее

​Под откос

Подробнее

​Человек, открывший Сахалин

Подробнее