Общество

​Новая жизнь крепости

Она может оказаться под угрозой, если не прекратится противодействие чиновников

​Новая жизнь крепости

Ровно год назад, в июле 2019-го, в рамках выполнения президентского поручения было создано Федеральное государственное учреждение культуры (ФГУК) «Музей-заповедник «Владивостокская крепость». Что за это время сделано, на каком этапе создания полноценного музея мы находимся, с какими проблемами приходится сталкиваться — с этими вопросами «Новая во Владивостоке» обратилась к директору музея-заповедника Виктору ШАЛАЮ.

Невидимое глазу волшебство

— Еще год назад ничего, кроме юридического лица и назначенных руководителя и главного бухгалтера, не было: ни какой-либо коллекции, ни одного здания или сооружения — ничего не было. Был только определенный бюджет на реализацию необходимых действий по музеефикации крепости. То есть начинали мы с абсолютного ноля, не имея ничего, кроме устава, регистрации и неких финансовых гарантий от Министерства культуры.

Что сделано за прошедший год? Во-первых, сформирован коллектив, что очень важно. У нас не было изначально штатного расписания, коллектив формировался исходя из возникающих задач. И поэтому если изначально стоял вопрос о формировании имущественного комплекса, то естественно, что без юристов он сформирован быть. Поэтому едва ли не первым был создан правовой отдел, в который вошли, на мой взгляд, очень высокопрофессиональные коллеги, которые являются специалистами не только в области права и имущественных отношений, но еще и в части работы с памятниками; именно здесь работают люди, способные планировать какие-либо работы на крепости, исходя из законодательства по охране памятников. Такие специалисты, как вы понимаете, — штучный товар. Во многом благодаря именно их работе и запустился этот гигантский бюрократический механизм, внутри которого должны решаться вопросы возможности или невозможности принадлежности музею-заповеднику тех или иных объектов крепости.

Второй момент. Часто в разговорах о музее забывается такой базовой момент, что музей — это всегда коллекция. И нам эту коллекцию предстояло начать формировать, потому что именно по крепости ни один музей никогда коллекцию не формировал. Никто из музейщиков эту тему целенаправленно не изучал. В краеведческом сообществе — да, безусловно. Но государственный музейный фонд целенаправленно не пополнялся.

И я очень горжусь тем, что, начав с абсолютных нолей, мы вышли на определенные результаты, причем по бюрократическим меркам за совершенно ничтожный период — за год. Не стоит переоценивать результаты, но тем не менее: мы сформировали коллектив, мы сделали экспозицию на 175 квадратных метров — первую настоящую музейную экспозицию, рассказывающую об истории крепости. В процессе ее подготовки и возникла эта проблема. Накопленных знаний и материалов довольно много и сочинить сценарий намного легче, чем сопроводить его предметами, без которых музейный рассказ, по сути, невозможен. Поэтому формирование коллекции изначально было одной из ключевых проблем. Фактически за два месяца были проанализированы не только фонды музеев, имеющихся во Владивостоке, но и фонды Центрального музея артиллерии в Санкт-Петербурге (это один из ключевых наших побратимов, потому что там огромное количество материалов по крепости), фонды большого количества архивов — центральный архив российской армии, военно-морской архив, архив Центра русского зарубежья (Центр Солженицына) — ведь крепость распадается на огромное количество нюансов и сюжетов; предполагаю, что где-то в мире все эти сюжеты есть, собрать бы их еще…

На сегодня мы сформировали собственную коллекцию музея-заповедника, которая стоит на государственном учете, больше чем в полторы тысячи единиц, — это, поверьте, серьезный результат. Все вещи штучные. Это не типология. Это оригиналы. Это личные вещи людей, вещи того времени — будь то награды или элементы обмундирования, чернильный набор или увольнительный жетон, письмо из канцелярии инженерного управления крепости.

То, что нам получилось это сделать, говорит о простой, но важной вещи: музей придуман не на пустом месте! Потому что когда появляется государственная, профессиональна музейная институция, занимающаяся той или иной темой, то эта тема — это закон жанра! — начинает себя обнаруживать в мире. Какое-то невидимое глазу волшебство, когда неожиданно из каких-то глубин начинают подниматься, казалось бы случайно, эти пласты времени. И это — не буду скрывать — одно из самых больших удовольствий в нашей работе.

Это может быть все, что угодно. Экспонат, который лежит, продаваясь, где-то на условном «Авито»; при этом не всегда понятно, как он там оказался… Но тут надо учитывать, что крепость во многом была транзитной, через нее прошло огромное число людей, которые служили, уезжали, а на смену им приезжали другие. Поэтому крепость, как, собственно, и сам город, разнесена по всему миру. И поэтому мы в поисках не ограничиваемся никакой географией.

Один из самых простых примеров. Когда стало известно о создании музея-заповедника и о том, что мы начали собирать коллекцию, обнаружились ребята, археологи-любители. Они решили в какой-то момент из интереса покопать в районе давней старцевской фарфоровой фабрики на Путятине. Ее давно уже нет, и давно уже нет воинской части, которая была на месте имения Старцева. Но они поехали туда и на месте предполагаемых производственных отвалов, куда, по всей видимости, сбрасывали неликвид, бой и прочее, нашли целую партию, видимо, бракованных экземпляров, причем явно подарочных, к какому-то специальному событию, кружек с эмблемой крепости Владивосток. Тут важно, что у самых взыскательных историков, включая наших уважаемых авторов книги «Владивостокская крепость», — ни у кого из них нет однозначного ответа на вопрос «Существовала ли эмблема или герб крепости?». Даже то, что изображено на Триумфальной арке, — это версия. У исследователей точного ответа нет. И единственное на сегодня материальное подтверждение, что какая-то эмблема все-таки была, — это три вот эти кружки. Они стоят у нас на выставке в здании на улице Петра Великого. Найдены они были относительно давно и, получается, просто ждали своего часа. Они стали востребованы тогда, когда появился музей-заповедник.

— Дорого они обошлись музею?

— Нам их просто подарили. Конечно, кое-что мы покупаем, нам министерство позволяет совершать некоторые покупки. Нам удалось найти понимание в этом вопросе, потому что это слишком специальная коллекция. И если есть что-то подлинное, маркированное и тем более именное, конечно, надо брать.

И первые полторы тысячи единиц — это тот фундамент коллекции, которая, я надеюсь, будет развиваться безгранично.

Крепость как пазл

В отношении объектов самой крепости мы можем говорить, что на сегодня у нас на тех или иных условиях (а условий не так много — безвозмездное пользование и оперативное управление) нам передан от Министерства обороны форт № 1 (Горностай). При этом под фортом № 1 мы имеем в виду комплекс сооружений, относящихся к крепости, чья причастность точно доказана. Форт многосложный, там есть некие нанесения более позднего времени. Важно — потому что эта проблема будет преследовать нас еще долго — у военных, по их документам, эти объекты не числились как целостный памятник. Им передали еще до или после войны под размещение воинских частей. И в их имущественных документах это проходит просто как сооружение № 1, 2, 3… Ведь статус памятника пришел только в 90-е годы. Поэтому то, что у министерства обороны есть, передается просто как имущество, отнесенное к комплексу крепости. И передается пока без выделенного земельного участка, потому что на этой же территории остается то, что строилось позже и вроде уже не нужно Минобороны, но передать они это не могут, потому что передаются только объекты памятника. То есть они должны в свой внутренней бюрократической машине еще произвести это разделение, оформление и т. д. Поэтому сказать, что форт № 1 нам передан настолько, что мы можем уже прямо сейчас заходить и на всей его площади что-то делать, нельзя. Но хотя бы то, что коллеги нам уже передали в безвозмездное бессрочное пользование основные объекты форта, позволяет нам уже приступать к работе хотя бы на них: проводить санитарно-техническую обработку, вычищать, вымывать. Не реставрационную работу пока еще. Работы много: где-то какая-то свалка, где-то надо выкосить траву, где-то надо проложить дорожку — без вторжения в изначальный замысел, потому что закон об охране памятников нас довольно жестко регламентирует. И не можем, даже при наличии явно более поздней пристройки, просто взять ее и сломать. Поскольку это памятник федерального значения, здесь довольно долгая работа по проектированию, потому что все решения должны принимать эксперты и специалисты. И даже если ломать, то как именно? То есть просто махнуть кувалдой невозможно по закону.

Тем не менее хочу поблагодарить коллег из Министерства обороны и всех, кто когда-то начинал эту работу по передаче, за то, что она подходит к своей финальной стадии.

— Пока были военные, они и охраняли. Теперь эта функция ложится на вас?

— Безусловно. Тем более что форт № 1 является самым, если можно сказать, вандалопривлекательным. И спасибо военным, что они, фактически уйдя оттуда, продолжали и продолжают его охранять до момента передачи музею-заповеднику. Именно сейчас идет процедура взаимозаменяемости. Мы ведь тоже прекрасно понимаем, что пара дней без охраны — и от форта ничего не останется. Поэтому 1-й форт будет под жестким присмотром, тем более что у нас есть все основания полагать, что специализирующиеся на «вандальном» металлоломе люди внимательно смотрят за ситуацией. Это ведь очень профессиональные, оборудованные и укомплектованные технически команды. Это не просто пара бомжей с ломом, ворующие люки. Тут нужны и подготовка, и техника, чтобы быстро демонтировать и так же быстро вывезти. И здесь у нас никакой наивности нет; мы понимаем, чем ситуация может обернуться в случае нашей малейшей невнимательности.

Также в формате безвозмездного пользования нам на сегодня передано семь объектов крепости от администрации города Владивостока на 10 лет. Если военные передают бессрочно, то город — на 10 лет. Но в принципе и другие объекты, которые мы будем у них испрашивать, они тоже готовы ограничить сроком в 10 лет.

Почему и Минобороны, и город выбирают формат передачи нам в безвозмездное пользование? Потому что по закону это промежуточный этап, во время которого выходят нормативные акты, изымающие это с их баланса и передающие нам. Нет законных оснований сейчас передать сразу в оперативное управление из города в казну (Росимущество); только с соблюдением определенных условий. 10 лет определены как некий условный срок, предполагая, что за год-два мы постараемся пройти бюрократические процедуры, потому что массив огромный и документооборот тоже огромный.

А есть объекты, которые нам уже переданы в оперативное управление, то есть прямо закреплены за музеем-заповедником, потому что они уже были закреплены за подразделением Министерства культуры — Агентством по управлению и использованию памятников истории и культуры. На сегодня от них четыре объекта переданы в оперативное управление; сейчас готовится соответствующее решение о передаче нам всех памятников, которые числятся на балансе агентства. Это колоссальный объем самых разных объектов — от каких-то маленьких полукапониров в дальних отрогах острова Русского до совсем, с бюрократической точки зрения, все усложняющих моментов, когда, например, один объект по частям находится у разных собственников. Взять форт № 2. Он частично находится у военных, но некоторые его объекты, находящиеся за пределами воинской части, — они у агентства. Таких примеров довольно много. Такая же история на форту № 3, такая же на горе Холодильник, где находится основной массив форта Муравьева-Амурского. Это очень сильно все усложняет. Потому что и так собрать крепость в одном учреждении — это очень непростой пазл. А представьте, что вы собираете пазл, у вас в руках его небольшая часть, а она вдруг рассыпается еще на много маленьких частей. И не исключено, что что-то не распадется еще на более мелкие детали…

Знаете, без всякого пафоса, это мне напоминает такую историю. В Новгородском музее-заповеднике есть большая реставрационная мастерская, в которой люди, большие профессионалы, чуть ли не всю свою жизнь собирают фрески храма, в которой в годы войны влетела бомба. Пришли реставраторы — был известковый холмик. Археологи все это разбирают, и реставраторам достается много пыли. Буквально. Иногда это выглядит как пыль, иногда — как какие-то крохотные элементы, цветной песок. Я видел это: как на больших поддонах реставраторы собирают годами одну фреску, буквально пинцетом. Это, конечно, какой-то божественный уровень…

Понятно, что это метафора. Но ведь и крепостью, как общим массивом, по большому счету, никто не занимался. Понятно, что большую работу проделало агентство. Что-то было за городом закреплено, что-то — за военными. И сейчас очень многое выходит на поверхность. Сейчас нам агентство передает свой массив, потом, может быть, военные еще что-то передадут, и тогда уже большую часть можно будет собрать в одном ведомстве. Ну и так далее.

Часовой в чистом поле

Очень большая проблема, которую нужно понимать: вообще впервые хотя бы часть объектов была принята под государственную охрану только в 1991 году, и еще несколько лет спустя появился указ президента о придании объектам крепости статуса памятника истории. Это означает, что зазор времени, в течение которого можно было предпринять какие-то нормативные действия в отношении этих объектов — он не такой большой. И результаты — тоже неоднозначные. Согласно выписке, на май этого года в реестре объектов культурного наследия зарегистрировано только 99 объектов.

— А их, я слышал, более 600…

— Ну, тут смотря как считать. По этому поводу тоже есть дискуссия. Общепринято считать только боевые позиции; имеется в виду форт, редут, люнет, капонир, долговременное или временное укрепление и так далее. Здесь же артпогреба, потерны; там, где пушка, там и склад. А вот казармы, остатки канатных дорог, узкоколейки, кладбища, остатки полковых храмов — они находятся за пределами этого списка. Но мне кажется, здесь есть многое из того, что имело бы смысл также обозначить как объект крепости и поставить на баланс, чтобы дать хоть какой-то шанс на спасение. Потому что даже на небольшой, казалось бы, Елене есть объекты, внесенные в список, а есть объекты инфраструктурные, которые за пределами списка, и понятно, что если завтра их начнут доразбирать (а их уже разбирают), вряд ли милиционер быстро туда придет, по понятным причинам; кто на это пожалуется? Если бы это был памятник, у соответствующих инстанций были бы на это полномочия. Именно поэтому мы с коллегами исходим из того, что мы не имеем морального права — если мы знаем, что что-то из инфраструктуры крепости можно внести в список объектов и спасти — бездействовать. Потому что только это дает право и законное основание брать их под охрану.

— Минутку, но ведь многие крепостные казармы, на том же Русском, до сих пор являются вполне жилыми домами. И не станет ли новый статус угрозой для проживающих там людей?

— Ни в коей мере. Статус памятника дает определенные ограничения (нельзя надстраивать, к примеру), но это вовсе не означает, что они теряют имущественные права. Таковы правила игры. Ну вот в Риме нельзя вешать на здания кондиционеры. Это понимают все; хочешь повесить кондиционер — не живи в Риме. То же самое и со статусом памятника: бога ради, живите дальше! Я уж не говорю, что когда мы говорим о вновь выявленных объектах, то крайне редко это бывает объект кем-то занятый. Чаще всего брошенные объекты, которые завтра просто перестанут физически существовать; их просто разворуют, развандалят. И поэтому о вновь выявленных мы — упаси господи — не говорим как об инструменте изъятия чего-то у кого-то. Скорее, о том, чтобы брошенное получило статус для выживания и защиты.

Что еще немаловажно? Многие объекты сложные, многосоставные, и каждый объект должен быть снабжен тем, что называется «утвержденный состав сооружений». То есть: форт № 3 — это… и далее точный список. Что является частью сооружений форта, а что нет. И тут версии разнятся. И только историко-культурная экспертиза может лечь в основу принятия решения о том, что входит в состав. И уже дальше работать; иначе можно бесконечно спотыкаться. Была ведь и другая жизнь — за пределами крепости. А потом и третья жизнь — когда военные ушли.

— А можно опираться на дореволюционные, базовые документы, где обозначены все составляющие?

— Да. Но далеко не все сохранилось. При этом у нас в городе есть достаточно квалифицированные эксперты, которые могут сделать историко-культурную экспертизу. Нам этого достаточно; мы — как музей — прямо выступаем заказчиками на этот тип деятельности. Более того, мы сейчас просто не можем этого не сделать, потому что на следующем же шаге мы споткнемся.

Дальше мы должны понимать, а это крайне важный аспект, что земельные участки сформированы только под 26 объектами. Они находятся в собственности у города Владивостока.

— То есть с 2013 года город, не торопясь, сформировал 26 участков…

— Меньше. Многое передавалось ему уже со сформированными участками, агентство ведь проводило определенную работу, и изымались у него в интересах города объекты не поди какие, а максимально подготовленные; забиралось самое вкусное у агентства. Город сегодня является, по сути, распорядителем самых уникальных объектов. Под многими из них есть земельные участки; это чрезвычайно важно с точки зрения освоения объекта.

Потому что тот же город в безвозмездную собственность нам передает объекты без земли (так же это делает и Министерство обороны, но оно не имеет пока иной возможности).

Из нашей крайне многосложной коммуникации с городом по поводу принадлежащих ему объектов: по одной версии самого города, передавать с землей в безвозмездное пользование возможно. По другой версии, все той же администрации города, это почему-то невозможно. (Это все из переписки последних месяцев.) При этом никакие причины нам в принципе не объясняются.

Факт остается фактом: сегодня мы продолжаем принимать у города объекты в безвозмездное пользование, но ни один из них нам не передается с земельным участком. И это нам очень сильно затрудняет выход на объекты — по одной простой причине. Мы, как учреждение, расходующее бюджетные деньги, должны это делать исключительно в рамках закона. Но тут надо понимать: что такое федеральный музей? Он попадает в ту категорию учреждений, которые по закону могут охраняться только силами Росгвардии. У Росгвардии есть свои, вполне естественные требования. Они говорят: мы можем зайти на любой объект, но у нас есть требования к инфраструктуре. Действительно, не выйдет же росгвардеец в чисто поле, к дверям форта Поспелова, и не будет же там выхаживать как часовой. Поэтому есть требования к обустройству инфраструктуры безопасности. Есть, конечно, охранная зона, которая позволяет закону регулировать происходящее в этих пределах. В нее может попадать даже существующая жилая застройка; охранная зона будет означать, что нельзя, к примеру, превышать определенную этажность, чтобы не загораживать объект. Но наличие охранной зоны у объекта не означает, что внутри нее есть сформованный земельный участок. Это разные понятия. И нам нужны именно земельные участки по одной простой причине: мы с голым бетоном ничего не сделаем.

Понятно, что когда кто-то говорит: «Мне нужны земельные участки» — тут же возникает какой-то неприятный шлейф… Они всем нужны. И когда мы настаиваем на передаче нам объектов на любых условиях, но с землей, возможно, я и мои коллеги в чьих-то глазах выглядим странно: непонятно, что им нужно больше — то ли объекты, то ли земля?

Я очень хочу, чтобы нас правильно понимали: нам нужны объекты со сформированными земельными участками. Потому что, работая со сформированным земельным участком, мы выстраиваем инфраструктуру для эксплуатации объекта, в том числе для его охраны. При этом выстраивание инфраструктуры совершенно не означает строительство чего-то. Это необходимо для того, что элементарно выставить периметр охраны, просто огородить территорию памятника. Регулировать проход на него. Мы конечно же не хотим повесить какую-то веревку. Тот же росгвардеец должен понимать, где территория его ответственности, что он охраняет. Заставить его охранять голый бетон? Теоретически можно. Но где он будет сидеть? В сыром каземате? Должен быть оборудованный пост охраны, обеспеченный определенными условиями.

Есть объекты (взять те же форты 1910 года), в которые необходимо регулировать проход. Сделать так, чтобы любой желающий не мог туда попасть по одной простой причине: с того момента, как они становятся объектами музея-заповедника, именно он является юридическим лицом, несущим полную административную и уголовную ответственность за происходящее на территории. Поэтому всем — добро пожаловать! Но только по тем регламентам, которые установит музей-заповедник. Потому что сколько угодно можно вешать предупреждающие таблички, но люди есть люди. Они должны понимать, через какую дверь они заходят, а через какую выходят; они должны понимать, куда они пойдут, если будет какая-то опасность, какие правила игры в случае отключения света. Пока эти объекты были бесхозными, можно было без конца играть в «пойдемте, мы вас отведем в темное подземелье». Люди, наверное, и покупали этот аттракцион, шли на заброшенные объекты. Но там и спроса ни с кого не было, случись чего. Сегодня оставить их за нами, но внешне заброшенными, необустроенными — это значит подложить под себя же мину замедленного действия. И завтра же музею-заповеднику это дорого обойдется.

А дальше давайте посмотрим: что такое государственный музей-заповедник? Только ли это безопасность? Ничего подобного. Даже если мы выйдем за пределы содержательной деятельности и того, как мы будем формировать коллекцию и водить экскурсии, мы должны понимать, что все объекты крепости в тот или иной срок должны быть обеспечены условиями пребывания там. И никто нам не позволит держать эти объекты без санитарной зоны. Кончилось, знаете ли, время, когда можно было ходить в кусты. Мы же говорим о цивилизованном использовании! А это означает поиск на каждом объекте индивидуальных решений о том, как там появляются свет, и вода, и канализация. При этом один объект может отстоять от существующей коммунальной сети на один километр, и это решаемый вопрос; а другой объект может стоять на такой горе, на которой возможно только автономное какое-то решение. И как вы понимаете, любое из этих абсолютно индивидуальных для каждого объекта решений должно пройти процедуру многочисленных согласований и экспертиз. Ну давайте просто вспомним, на каком из объектов крепости, кроме Безымянной батареи, есть сегодня туалет? Ни на одном объекте крепости такого нет. На каком есть свет, если мы не говорим об объектах Министерства обороны? Ну разве что форт № 7. И все. Где есть возможность помыть руки? Нигде. Где есть возможность для того, чтобы приехала семья с маленькими детьми? Нет такой инфраструктуры нигде. Где может развернуться автобус с туристами? Нигде. Где есть парковка? Практически нигде; только на батарее 55-й высоты. И то — сделана она из чувства вины. Когда строители рубили проход в районе Тихой и снесли часть этого памятника (несколько орудийных двориков), им было приказано их восстановить; и хотя эта работа не доделана, это единственный объект крепости, к которому есть цивилизованный подъезд. Все остальное — это или грунтовка, по которой проедет лишь подготовленный автомобиль, или это будет такая дорога, по которой только пешком. А есть объекты крепости, к которым нет даже тропинок.

Городская администрация против крепости?

— Мы должны понимать, что никогда не было в нашей стране примера, прецедента музеефикации такого комплекса. Есть замечательные примеры музеефикации храмовых комплексов, монастырских комплексов и т.д. Есть разные кремли. Но такого размаха… Город же до сих пор, как живой организм, существует в окружении россыпи крепостных объектов. И каждое соприкосновение объектов крепости с реальностью современного города порождает свои конкретные вопросы именно для этого объекта. И никуда от этого не уйдешь.

Поэтому неминуемо возвращаемся к тому же вопросу: что такое бетон без земли? Это как в одной штанине выйти из дома…

— То есть, более или менее охотно передавая бетон, город категорически не хочет расставаться с землей…

— Они не просто охотно это делают. Город неожиданно в какой-то момент понял свое счастье — что можно все это спихнуть, только понял как-то своеобычно: вы бетон заберите, а сформированные под ним земельные участки мы вам сначала отдадим, а потом ой! — не отдадим. Вот лежат передо мной два письма. В одном город пишет: отдадим, только бетон заберите. А потом, когда мы забрали бетон, нам пишут о том, что невозможно отдать земельные участки.

Эту позицию я абсолютно не понимаю. Тем более что ни первое письмо, ни второе не снабжены какими-то объяснениями. Хотя, мне кажется, элементарная деловая этика такое предполагает.

— По поводу такой, мягко говоря, маловразумительной позиции городскрой администрации возникает закономерный вопрос. Я не силен в правилах бюрократической игры, тем более на высоких этажах. Но я понимаю, что ни одно поручение президента не работает сто лет; оно действует какое-то количество времени, а потом снимается с контроля. Так вот поручение президента РФ о создании музея-заповедника «Владивостокская крепость» — оно снято с контроля или продолжает действовать, что называется, в полный рост?

— Оно действует. И действовать будет еще очень долго, потому что говорить о появлении какого-то важного этапа в создании музея можно будет тогда, когда будут сформированы границы музея-заповедника. Это, конечно, будет архипелаг, но с конкретными границами каждого островка.

— Это я и хотел понять: все действия городской власти осуществляются на фоне стоящего на контроле президентского поручения…

— Город нам говорит: «А что вы так напрягаетесь? Когда начнется оформление передачи бетона в казну, то оно уже пойдет с земельными участками. А пока земля еще побудет за нами какое-то время...»

У меня на это есть два вопроса. Во-первых, зачем вы даете противоречащие друг другу ответы? Это ведь вряд ли сбой системы. Это абсолютно сознательные действия, значит, их делают с каким-то смыслом. Не понимаю, могу только предполагать, и то пока еще только про себя. Но есть и еще вопрос: если у вас есть сформированные земельные участки под передаваемыми объектами и есть субъект, созданный федеральным ведомством по прямому поручению президента, что ж вы не передаете земельные участки с тем, чтоб ответственность за них перешла на этот субъект? А вы в таком случае получаете право задавать вопросы: вам все отдали, так давайте нам рекреационные зоны, музеи и так дальше. По-моему, ничего лучшего для администрации города придумать нельзя. С них уходит ответственность за огромный имущественный комплекс. Город ничего за все эти годы с этими объектами не сделал! Только сдавал в аренду по какой-то смешной стоимости. И то далеко не все!

— Под автостоянки и прочие доходные развлечения.

— Безусловно! Хотя там есть разные формы — есть, к примеру, и ресторан в пороховом погребе на Эгершельде. Насчет того, что казна серьезно пополняется с этих аренд, я сомневаюсь. Но сейчас речь даже не про это. Мы понимаем, когда нам город отвечает: там, где есть аренда, мы вам пока передать не можем. Хорошо, мы подождем; только не забудьте, что продлять не надо, когда она истечет. Здесь мы не настаиваем, мы подождем.

Но повторяюсь. Когда осенью прошлого года, вскоре после создания музея-заповедника, мы обратились в город, нам ответили, что отдадут нам бетон, а следом земельные участки. Но как только мы сделали свой шаг и забрали бетон, мы получаем от города письмо: а земельные участки — нет! Как это понимать?

Пытаясь разобраться в ситуации объективно, я нахожу пока только один пример, который нам говорит о возможных намерениях города. Я даже боюсь предполагать, что это так. Но если это произойдет, то это будет катастрофа. Буквально и по слогам: ка-та-стро-фа. И пример этот —13-й пороховой погреб (возле поселка Экипажного на Русском острове), у которого был большой земельный участок. Да, он после известной передачи принадлежал городу. И на территории этого участка были минные склады-потерны, и этот участок доходил до береговой черты. Это был довольно большой участок, но он соотносился по размеру с исторической территорией 13-го порохового погреба. Он не случайно был такого размера и так сформирован. И когда город своим решением отрезает значительную часть участка, делит его на три, что-то (чуть-чуть) оставляет за пороховым погребом, а два участка, по какому-то «странному» стечению обстоятельств оказавшиеся на берегу моря, изымаются. Теперь между нами и береговой линией будет два других собственника. Город говорит: мы сделали по закону, мы имели на это право. Да, вы имели на это право. Только не очень понятно: зачем вы это сделали тогда, когда уже появился музей-заповедник?

— Так это свежее решение?

— Да, этого года. Формально это оправдывается тем, что есть постановление краевой власти о развитии прибрежного отдыха и якобы все сделано в этих рамках. Хорошо, я все понимаю. Наверное, в ваших глазах музей-заповедник — это не тот, кто может эффективно содержать береговую полосу. Ну, во-первых, это иллюзия. Музей-заповедник может поддерживать чистоту и порядок на своих объектах гораздо лучше, чем частники, часто не соблюдающие никаких норм и стандартов. Почему потенциальные шашлычные, веревочники, береговые палатки — часто весьма странный по формату так называемый прибрежный отдых, — почему именно это находится у города в приоритете, я категорически не могу понять.

Я скажу по-другому, может быть, категоричнее: в поручении президента город не увидел никакого шанса для себя качественно исправить, улучшить городскую среду. Город не услышал наших аргументов, что 120 объектов в составе музея-заповедника — это 120 потенциальных рекреационных зон. Город не увидел, на мой взгляд, ситуации, в которой они могли бы ухватиться за это поручение и сказать: у нас сотни гектаров территории за федеральные деньги руками федерального учреждения будут приведены в порядок!

— Это же счастье для разумного градоначальника!

— Да! И хочется сказать: соблюдайте правила игры, которые сами же создаете. Когда вы их на ходу меняете… тут возникает момент, который юридически не сложен. А вот этически он очень сложный.

И мне жаль, если город в появлении музея-заповедника увидел лишь возможность скинуть с себя ответственность за бетон. Вот такого не хочется; упаси бог, если город думает так. По одной простой причине: другого исторического шанса ни у этих объектов, ни у города не будет. Любой коммерсант, который сейчас сядет на какой-нибудь отрезанный кусок земли от этого участка — по соседству, на въезде, по договору аренды или пользования, на год или два, — усложнит работу музея-заповедника. Потому что выковыривать частника чрезвычайно тяжело. А у нас нет такого количества примеров добросовестного землепользования, обустройства пляжного отдыха, чтобы говорить: нет проблем… Зачем же вы так делаете? Вот вопрос, который я не понимаю кому адресовать, потому что жанр бюрократической переписки не подразумевает такие вопросы. Но хотелось бы, чтобы город ответил по сути: зачем, почему вы так поступаете? По одной простой причине: чтобы мы понимали, как нам поступать дальше…

...Мы ведь тоже готовим свои доклады по реализации поручения президента: какая требуется помощь, что мешает, какие проблемы не разрешаются. И мне меньше всего хотелось бы, чтобы город нам оппонировал. Понятно, что крепость — это сотни объектов. А значит, сотни возможных разных ситуаций. Но какая-то рамочная позиция должна же быть? Мне кажется, мы должны исходить все даже не из понимания целесообразности создания музея-заповедника, а из уникальности шанса. Все, что сейчас будет отрезано от участков объектов крепости, останется исключительно на совести тех, кто это сделал. Эта ситуация настолько не соответствует масштабу президентского поручения, поставленных задач; она настолько странно выглядит…

Масштаб задуманного ведь действительно грандиозен. Я даже думаю, что я, еще не старый человек, вряд ли на собственном веку доживу до того, когда можно будет сказать: половина работы сделана. Это работа на десятилетия. И преемственность в понимании этого крайне важна, чтобы эта ниточка тянулась ровно столько, сколько русские люди будут жить на этой территории.

№ 553 / Андрей ОСТРОВСКИЙ / 30 июля 2020
Статьи из этого номера:

​Я/мы Дальний Восток

Подробнее

​Не место думать

Подробнее

​Битва за «золотую» землю

Подробнее